КОН ПСИХОЛОГИЯ ВОЗРАСТА1

В отличие от этого возрастная группа (аде-дгоир) основана на том, что все ее члены — ровесники, и является корпоративной. Это постоянная совокупность людей, признающих между собой определенную сте­пень единства, которое признается также и нечленами группы. Члены возрастной группы совместно занима­ются какой-то специфической деятельностью, прини­мают взаимные обязательства и выступают по отноше­нию к окружающим как группа. Возрастные группы обычно имеют собственные имена, могут обладать соб­ственностью (включая определенные тексты, песни, специфические ритуалы и т.д.) и обладают внутренней организацией, обеспечивающей принятие решений и лидерство. В одних обществах членство в возрастной группе является временным, ограничено рамками од­ной возрастной степени (например, юности), в других же оно продолжается в течение всей жизни. Возраст­ные группы — это организации, основанные на общ­ности хронологического и/или условного возраста своих членов, имеющие специфическую структуру, функции и знаковые средства и соответственно вос­принимаемые и символизируемые культурой.

III. Возрастной символизм культуры — это систе­ма представлений и образов, в которых общество на разных ступенях исторического развития воспринима­ет, осмысливает и освящает (легитимирует) жизненный путь индивида и возрастную стратификацию. Как под­система культуры он включает в себя следующие вза­имосвязанные элементы:

1) нормативные критерии возраста, то есть при­нятую культурой возрастную терминологию, периоди­зацию жизненного цикла с указанием длительности и задач его основных этапов; фиксируется не жизнен­ный путь индивида, а именно жизненный цикл как нечто повторяющееся, обязательное и нормативное; Чи

2. аскриптивные возрастные свойства (возраст­ ные стереотипы) — черты и свойства, приписывае­ мые культурой лицам данного возраста и задаваемые им в качестве подразумеваемой нормы;

3. символизацию возрастных процессов — пред­ ставления о том, как именно протекают или должны протекать рост, развитие и переход индивида из одной возрастной стадии в другую;

4. возрастные обряды — ритуалы, посредством которых культура структурирует жизненный цикл и оформляет взаимоотношения слоев, классов и групп;

5. возрастную субкультуру— специфический на­ бор признаков и ценностей, по которым представите­ ли данного возрастного слоя, класса или группы осоз­ нают и утверждают себя в качестве «мы», отличного от всех остальных возрастных общностей.

Нормативные критерии возраста соответствуют стадии жизненного цикла и структуре возрастных сло­ев. Аскриптивные возрастные свойства — культурно-нормативный аналог и эквивалент индивидуальных возрйстных различий и свойств соответствующих воз­растных слоев (классов). Символизация возрастных процессов и возрастные» обряды — не что иное, как отражение и легитимация возрастных изменений и социально-возрастных процессов, а возрастная суб­культура производна от реальных взаимоотношений возрастных слоев и организаций.

Нормативные критерии возраста тесно связаны с развитием временных представлений и категорий. При всех этнокультурных вариациях здесь четко вырисо­вываются некоторые общие закономерности.

Как пишет И.С. Кон, древнейшая интуиция време­ни, свойственная бесписьменным культурам, фиксиру­ет не длительность и необратимость, а ритмичность, повторяемость, цикличность процессов. У первобытно­го человека имелось не отчетливое чувство самого вре­мени, а только некоторые временные ассоциации, по­зволяющие разделять время на интервалы, подобные тактовым чертам в музыке (так называемое морфологи­ческое время — время циклическое, повторяющееся). В первобытной мысли мы находим бесчисленные примеры веры в то, что объект или действие «реальны» только постольку, поскольку они имитируют или повто­ряют идеальный прототип⁸. В частности, каждая риту­альная жертва считалась повторением первоначальной божественной жертвы и совпадала с ней. Жизнь древ­него человека характеризовалась нескончаемым повто­рением архетипных актов и непрерывным воспроизве­дением одних и тех же изначальных мифов, так что он стремился жить в непрерывном настоящем.

Русское слово «время» восходит к индоевропейско­му «иег1гоеп» и санскритскому «уайтап», означавшим путь, колею, след колеса. Общеславянский корень «верт» имеет вообще значение «вертеть», «воротить», указы­вая на связь времени с понятиями вращения и круго­оборота. Течение жизни также воспринималось архаи­ческим сознанием не как линейный, а как циклический процесс, тем более что субъектом его считался не от­дельный индивид, а род, племя, община. Представители бесписьменных народов, как правило, не знают своего индивидуального хронологического возраста и не при­дают ему существенного значения. Им вполне достаточ­но указания на коллективный возраст, выражаемый в терминах своей принадлежности к определенной воз­растной степени или порядок старшинства. Так, хотя многие представители народности хауса (Нигерия) не знают своего календарного возраста, они всегда знают, кто из них старше. Такое знание им совершенно необ­ходимо, так как строгие правила этикетного поведения могут быть нарушены только между сверстниками, рав­ными. Порядок рождения существенен даже для близ­нецов, и терминология родства последовательно разли­чает старших и младших братьев и сестер.

По свидетельству Ф. Арьеса, даже в Средние века люди еще плохо ориентировались даже в возрасте собственных детей. Так, к примеру, Санчо Панса Сер­вантеса говорит о своей любимой дочери: «Ей около пятнадцати, может, года на два старше или младше, во всяком случае, она большая, ростом с копье, свежа, как апрельское утро»⁹ . Хронологический возраст фикси­руется преимущественно в связи с какими-то ритуальными или фискальными потребностями (перепись населения, исчисление налогов). Впоследствии оскол­ки этих традиций долго сохранялись в крестьянской неграмотной среде, где были сильны общинные тради­ции: людям достаточно было знать старшинство и факт принадлежности к определенной возрастной степени или классу. Кроме того, даже позже в этой среде воз­раст исчисляли не столько в реальных, сколько в ме­тафорических единицах (цифра 100 в этом плане име­ла и до сих пор имеет большую популярность у стари­ков, склонных преувеличивать свой возраст, осмыслять его как «мафусаилов век»).

Но уже просвещенный флорентиец XV в. Л.Б. Аль-берти рекомендовал отцам семейств фиксировать в секретных книгах точное время (год, месяц, день и час) и место рождения каждого ребенка. Это было важно как с точки зрения астрологии (возможность предсказания судьбы), так и для будущей борьбы за политические должности, связанные с возрастным цензом. Интересно отметить, что индивидуализация возрастных представлений шла параллельно общему росту личностного начала жизни, становлению кате­гории частной жизни и развитию чувства историчес­кого времени. Кстати, именно в XVI —XVII вв. во мно­гих языках появляется ряд новых слов, описывающих временные интервалы: в частности, по свидетельству И.С. Кона, в английском языке появляются «сепШгу», «о!есао!е», «еросп», «Со1Ыс», «рптеуа!», «соп(:етро-гагу» и т.п.

Но хотя образованные люди в XVI —XVII вв. зна­ли свой хронологический возраст, правила хорошего тона, по-видимому, не позволяли отвечать на вопрос о возрасте прямо. Ф. Арьес приводит два примера. В диалогах Кордье (Франция, конец XVI в.) один маль­чик спрашивает другого: «Сколько тебе лет?» и полу­чает ответ: «Тринадцать, как я слышал от моей мате­ри». А швейцарский гуманист и педагог Т. Платтер, с большой точностью описывая время и место своего рождения, сопровождает это оговоркой: «Прежде всего, хотел бы я сказать, что нет ничего такого, в чем бы я был менее уверен, чем в точном времени моего рождения. Когда мне пришло в голову спросить об этом, то мне ответили, что я пришел в мир в 1499 г., в воскресенье сыропустной недели, как раз в тот мо­мент, когда зазвонили колокола, зовущие к мессе»¹⁰. Эту «любопытную смесь неуверенности и точности» Ф. Арьес оценивает как пережиток тех времен, ког­да никто не знал точную дату своего рождения. Воз­можно, что иногда эту дату (как и личное имя) спе­циально скрывали, опасаясь враждебной магии, не­даром Л. Б. Альберти советовал современникам делать записи о рождении детей в секретной книге.

Но как бы то ни было, понятие хронологического возраста возникает позже, чем понятие жизненного цикла. Идея постоянства жизненного цикла подкреп­ляется распространенной во многих древних религиях идеей инкарнации, вселения в тело новорожденного умершего предка (или его души), представлением о ребенке как вернувшемся и повторяющем свою жизнь предке и характерным для архаического сознания смешением социально-возрастных категорий с генеа­логическими. До тех пор, пока индивидуальная жизнь еще не обрела самостоятельной ценности, а идея чере­дования природных циклов не сменилась идеей разви­тия, такая символизация абсолютно логична.

Как же конкретно представляют разные культуры жизненный цикли его этапы? Изучая так называемые примитивные общества, антропологи (а принято счи­тать, что интерес к проблеме возраста первоначально возник именно в антропологии) столкнулись с возрас­том в качестве главного структурообразующего прин­ципа — он учитывался в организации практически всех форм социальной жизни (в индустриальных обществах возраст представлен лишь в отдельных социальных институтах или их подразделениях). Все народы, по-видимому, изначально различали этапы детства, взрос­лости (зрелости) и старости. Существуют также содер­жательные транскультурные инварианты, обусловлен­ные стадиальностью психофизиологического и умственного развития ребенка.

Например, как пишет И.С. Кон, почти все народы придают особое значение возрасту от 5 до 7 лет. В это время родители обычно передают, а дети принимают на себя ответственность за младших детей, уход за живот­ными и выполнение посильных домашних обязанностей. Дети становятся также ответственными за свое социаль­ное поведение и их строже наказывают за нарушение принятых норм. Одновременно растут ожидания взрос­лых к обучаемости детей. Считается, что в 5 — 7 лет ребе­нок уже «входит в разум» и приобретает более или менее устойчивый характер, позволяющий выполнять новые социальные роли. Ребенок присоединяется к группам сверстников, участвует в ролевых играх, причем происхо­дит сегрегация таких групп по полу. От детей ожидают также проявлений стыдливости и подчеркивается необ­ходимость половой дифференциации в общении. Короче говоря, 5 — 7-летний ребенок всюду категоризируется иначе, чем младший, поскольку он становится более или менее интегральной частью социальной структуры.

Ряд универсальных, транскультурных моментов аскриптивного и прескриптивного характера содержат и представления о переходном, пубертатном возрасте, хотя и здесь много культурно-специфического¹¹.

Разные культуры выделяют неодинаковое число «возрастов жизни», причем количество институцио­нализированных возрастов обычно меньше, чем чис­ло подразумеваемых возрастов. Хотя возрастные сте­пени всегда соотносятся с периодизацией жизненно­го пути, их непосредственной системой отсчета является возрастная стратификация и соответствую­щие социальные институты и нормы, неодинаковые у разных народов (так, изучавший в XIX в. австралийс­ких аборигенов Г. Кунов считал, что система возрас­тных групп у них предназначена в первую очередь для регулирования брачных отношений). Например, мужчины племени масаи имели в XIX в. шесть возра­стных степеней, тогда как мужчины племени нуэр знали только две возрастные степени — мальчиков и взрослых мужчин, причем члены данных возрастных классов символизировались соответственно как «сы­новья» и «отцы».

В возрастной системе «гада» (европейцы получи­ли о ней представление из «Хроники галла» — доку­менте о социальной организации кочевников-ското­водов галла, составленном эфиопским монахом Бах-реем в XVI в.) мужская часть общества делилась на десять групп. Каждая группа проходит через пять степеней системы, пребывание в каждой из которых насчитывает восемь лет. Через каждые восемь лет одна группа выходит из системы «гада», а сформиро­вавшаяся новая группа вступает в нее. Каждая груп­па проходит все пять степеней за 40 лет: первая (до 8 лет) — подготовительная (члены этой социально-воз­растной группы участвуют лишь в незначительных церемониях); вторая (с 8 до 16 лет) —• группа моло­дых воинов, которым разрешалось общаться с жен­щинами, но запрещалось жениться; третья (от 16 до 24 лет) — группа старших воинов, которым разреша­лось жениться, но не дозволялось иметь детей; чет­вертая (от 24 до 32 лет) — «правительство» (на этой стадии все мужчины подвергаются обрезанию и пос­ле этого получают право иметь детей; из представи­телей этой группы избирался вождь, руководивший военными походами, а также хранитель символов власти и глава ритуалов); пятая (от 32 до 40 лет) — старейшины (ритуальные отцы, знатоки традиций, от которых все входящие в первую степень получали общее Для всех членов группы имя). Таким образом, поколение старших и младших (отцов и сыновей) разделяет 40 лет, и родство между ними несет соци­альный смысл, а не кровнородственный: старшие руководят хозяйственной деятельностью (исполни­тельная власть), старейшины — идеологической прак­тикой (законодательная власть). По мере развития племенной общественной жизни, хотя степени про-' должают называться возрастными, возрастной состав их расширяется, и, к примеру, во втором классе муж­чина может пребывать до 32 лет, в третьем — до 40 и т.д.¹²

На основании анализа соматических представле­ний, связанных с разными стадиями в развитии жиз ненной силы, Н.Е. Мазалова выделяет следующие груп­пы, соответствующие различным периодам жизненно­го цикла у русских: 1) новорожденные, 2) дети, 3) под­ростки, 4) юноши и девушки и зрелые мужчины и женщины, 5) старики, 6) умирающие и мертвые.¹³

Отметим дополнительно тот факт, что в некоторых культурах возрастные классы определены только для мужчин, а для женщин не выделены. Кроме того, встре­чается частое несовпадение количества возрастных степеней у мужчин и у женщин в пределах одной куль­туры. Это говорит о том, что мужской и женский жиз­ненный цикл символизируется по-разному, и дело здесь отнюдь не в возрасте, а в дифференцированной соци­ально-культурной ориентации общества характеристи­ки и ценности полов¹⁴.

Когда возрастная терминология перестает замы­каться на жесткую систему возрастных степеней и начинает обозначать только стадии жизненного цик­ла, она становится более гибкой, но одновременно — менее определенной. Неопределенность, условность хронологически выражаемых возрастных границ — общее свойство любой развитой культуры. Например, возрастная терминология средневековой Франции различает детство (еп^апсе), отрочество (риепШе), молодость Оеипеззе), юность (ао!о1е5сепсе), старость (у1е11е85е) и сенильность (зешШе). Однако эти терми­ны далеко не всегда относились к определенному хро­нологическому возрасту, их границы очень часто ме­нялись не только от народа к народу, но и от автора к автору.

Чрезвычайно важный факт, доказывающий услов­ность возрастных границ и периодизации жизненного цикла, хотя она кажется основанной на инвариантах онтогенеза, — зависимость этой периодизации от свой­ственной каждой данной культуре символики чисел. Так, к примеру, исторически наиболее древняя троич­ность отражена в выделении детства, взрослости и старости. Оказывается, уже первобытный человек имел представления о троичной сущности универсума — божественной, человеческой и природной — и о том, что он сам является образом и зеркалом макрокосма, будучи состоящим из трех частей — тела, разума и души (духа). Идея троичности («три есть одно») была соприсуща сознанию человека, очевидно, столь давно, сколь глубоко во времени мы можем проследить тра­дицию этого представления. Так, три колонны, олицет­воряя Мудрость, Силу и Красоту (или Мудрость, Мо­гущество и Добродетель), символизировали триедин­ство богов уже у древних египтян, индусов, друидов, майя и инков. В Египте насчитывалось много различ­ных триад, персонифицирующих главные силы при­роды. Со временем они постепенно перешли к Озири­су, Изиде и Гору, ставшими самыми могущественными богами Египта. Треугольник — один из символов буд­дийской триады. Треугольник вершиной вверх — сим­вол огня; архитектурный знак огненной молитвы, уст­ремленной к небу. Быть может, все это — отражение изначально осмысленной троичности мира: трехмер­ности пространства и триединства времени (прошло­го-настоящего-будущего), трехмерности восприятия цвета. Само наше мышление троично — три составля­ющие образуют силлогизм. У Плотина высшее Бытие триедино; знаменитая триада Гегеля — это раскрытие все того же символа триединства. Быть может, все мы, не отдавая себе в этом отчета, до сих пор часто оказы­ваем бессознательное предпочтение троичности (вспомним: трилогия, трель, триптих, трельяж и т.д.). Поэтому совершенно не случайно принцип троичнос­ти воспроизводится в культуре и при членении чело­веческой жизни на этапы: три возраста жизни — дет-ство-зрелость-старость.

Конечно, не во всех культурах числовая символи­ка едина, и, например, в греко-римской традиции, воспринятой позже в средневековой Европе, одним из главных священных чисел было 7. «Седмица» лежит в основе античных космологических представлений древности (7 планет), а также в основе возрастной периодизации: 7—14 — 21 и т.д. лет. Так, В. Шекспир в пьесе «Как вам это понравится» пишет о комедии жизни, состоящей именно из 7 действий. Весь мир — театр.

В нем женщины, мужчины — все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Семь действий в пьесе той.

Сперва младенец,

Ревущий громко на руках у мамки...

Потом плаксивый школьник с книжной сумкой,

С лицом румяным, нехотя, улиткой

Ползущий в школу. А затем любовник,

Вздыхающий, как печь, с балладой грустной

В честь брови милой. А затем солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна.

Затем судья с брюшком округлым,

Со строгим взором, стриженой бородкой,

Шаблонных правил и сентенций кладезь.

Шестой же возраст — это будет нищий Панталоне,

В очках, туфлях, у пояса — кошель,

В штанах, что с юности берег, широких

Для ног иссохших; мужественный голос

Сменяется опять дискантом детским:

Пищит, как флейта. А последний акт —

Конец всей этой странной, сложной пьесы —

Второе детство, полузабытье:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.

Реже встречается идея пятилетнего жизненного цикла (у готов, салических франков, датчан и шведов).

Некоторые германские племена предпочитали чет­ное число 6; у саксов, англосаксов, лангобардов, норвеж­цев, исландцев, баварцев и аллеманов жизненный цикл членится на шестилетние периоды: 6—12—18 — 24 и т.д.

У африканского племени котоко «базовым» числом является 8. По их верованиям, целостный человек, «ме», состоит из 8 элементов, а жизненный цикл делится на 8 стадий. В Египте 8 было числом Тота. Иудеи соотно­сили с восьмеркой совершенный разум, славу. В-гер-метизме 8 было священным числом Гермеса. У гности­ков и пифагорейцев это число имело глубокое мисти­ческое значение, знаменуя собой Великую Огдоаду (от др. греч. — восьмерицу) — всю полноту божественных потенций. В буддизме число 8 символизировало завер­шенность, все потенциальные возможности (а в Японии восемь — это «много»), в Китае — целостность, а в Индии — порядок небесного мира, установленного на Земле. В исламе престол, обнимающий мир, поддер­живается восемью ангелами. В христианской архитек­туре цифра 8 знаменовала восстановление, возрожде­ние и сохранилась в архитектуре храмов (например, католических, грегорианских), где мы видим много­кратное повторение правильного восьмигранника — в основании самого храма, его купола и т.д.

Исключительно сложная символическая система, как пишет И.С. Кон, существует в племени бамбара. Согласно их верованиям, вся вселенная состоит из 266 элементов; столько же элементов имеет человеческий характер, что соответствует 266 дням внутриутробного развития человека. Кроме того, бамбара придают осо­бое значение циклу из 33 лунных лет; ему соответству­ют 33 косточки позвоночника и 33 элемента, с помо­щью которых бамбара описывают зачатие и рождение человека («бананголо»).

Каково бы ни было происхождение этих аллегорий и символов, именно они помогают культуре по-своему структурировать жизненный цикл, взяв за основу число. Разумеется, тут никогда не бывает полного единообразия, хотя бы потому, что каждая культура обычно имеет не одно, а несколько священных чисел, которые могут по-разному сочетаться друг с другом (3 и 10; 10 и 7; 20 и 4 и т.п.). Например, Солон, автор древнейшей греческой периоди­зации жизни, делит ее на 10 семилетий («седмиц»):

Маленький мальчик, еще неразумный и слабый, теряет

Чуть ему минет семь лет, первые зубы свои; Если же бог доведет до конца седмицу вторую,

Отрок являет уже признаки зрелости нам. В третью у юноши быстро завьется, при росте всех членов,

Нежный пушок бороды, кожи меняется цвет. Всякий в седмице четвертой уже достигает расцвета

Силы телесной, и в ней доблести явствует знак. В пятую — время подумать о браке желанном мужчине,

Чтобы свой род продолжать в ряде цветущих детей. Ум человека в шестую седмицу вполне созревает

И не стремится уже к неисполнимым делам. Разум и речь в семь седмиц уже в полном бывают расцвете,

Также и в восемь — расцвет длится четырнадцать лет.

Мощен еще человек и в девятом, однако слабеют Для веледоблестных дел слово и разум его.

Если ж десятое бог доведет до конца семилетье,

Ранним не будет тогда смертный конец для людей¹⁵.

«Седмицами» оперируют большинство древнегре­ческих, включая Аристотеля, древнеримских, византий­ских и средневековых философов, но иногда календарь вдруг переходит на «шестеричный» или «четверич­ный» ритм. Число 4 тоже было привилегированным, позволяя говорить о совпадении 4 элементов, 4 темпе­раментов, 4 времен года и 4 возрастов жизни. Именно так рассуждал в XIII в. Филипп из Новары, говоря о «четырех этапах человека» (каждый по 20 лет).

Согласно древним индуистским нормам, которые и по сей день не утратили практического бытового значе­ния, жизненный путь должен строиться на основе так называемого четвертичного закона. Первый этап жизни, стадия ученичества, начинается после обряда инициа­ции (но не с рождения) и состоит в изучении священных ведических текстов в доме учителя, поддержании священ­ного огня, обслуживании учителя и т.д. Окончив обуче­ние, человек вступает в стадию домохозяина: он должен жениться, произвести потомство, обрести практическое знание жизни, исполнить свой гражданский долг. Затем он вступает в третью стадию — лесного отшельника, с женой или без нее, когда положено предаваться благоче­стивым размышлениям и неукоснительно соблюдать религиозные предписания относительно усмирения бренной плоти. Наконец, четвертая фаза — период аске­тизма и религиозного подвижничества, когда надлежит отринуть все узы привязанности ко всем формам земной жизни. Эта модель должного поведения адресована толь­ко мужчинам и только членам высших трех каст, причем хронология (возраст) каждого перехода зависит от касто­вой принадлежности. Речь идет не просто о совершенно­летии, а о вступлении в касту. Согласно законам Ману, посвящение брахмана производится на восьмом, кшат­рия — на одиннадцатом, а вайшьи — на двенадцатом году отзачатия

Как пишет И.С. Кон, сознаем мы это или нет, лю­бая периодизация жизненного цикла всегда соотносит­ся с нормами культуры, она не столько описательна, сколько ценностно-нормативна. Это наглядно высту­пает в таких понятиях, как «созревание», «совершен­нолетие», «зрелость», но фактически нормативны все возрастные категории, включая понятия «детство», «юность», «взрослость» и т.д.

Возрастные категории и стереотипы всегда и вез­де многозначны, противоречивы и амбивалентны, од­новременно описательны (дескриптивны) и норматив-но-предписательны (прескриптивны). Онтогенетичес­кие инварианты возрастных процессов осознаются в единстве с культурно-специфическими особенностями (переходный возраст всюду сопровождается ростом сексуальных интересов, но их характер и последствия зависят от норм соответствующей культуры). Иными словами, аскриптивные возрастные свойства соотно­сятся не с календарным возрастом или возрастом раз­вития, а с определенной социальной идентичностью.

Глава 3

ОТКРЫТИЕ «Я» И ПОСТРОЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ИДЕАЛА ЧЕЛОВЕКА КАК ПРЕДПОСЫЛКИ ФОРМИРОВАНИЯ ОБРАЗА РЕБЕНКА В КУЛЬТУРЕ

Складывающийся в каждой культуре «образ ребен­ка» есть интериоризированный вариант представле­ний о нем, свойственных данной культуре и данному этапу исторического времени. Каждое историческое время рождало свой образ человека и, соответственно, под его влиянием создавало свой образ ребенка. По­нятно, что открытию детского «Я» и пониманию свое­образия детства предшествовал длительный период осознания культурно эволюционирующим взрослым человеком своего собственного «Я», погружения в глу­бины самого себя и нахождение возможностей само­описания и оснований для сравнения себя с другими. Поэтому прежде чем обратиться к анализу образов детства в культуре, нам необходимо разобраться в том, как менялись культурно-исторические представления вообще о человеке, о сущности человеческого'.

Все понятия и термины, которыми человек себя обозначает, критерии самоопределения и саморценива-ния существуют в культуре и соответствуют ей. Так, если общество не имеет в своем языке понятий «индивиду­альность», «самоценность», «субъект», «Я» и др., то и среди характеристик личности и индивидуальных реф­лексий его не будет. Общеизвестна изменчивость кано­нов «красоты», «порядочности», «справедливости», «сча­стья», «зрелости», «старости», «мужественности» и т.д.,

но современный человек мало задумывается о том, что люди прошлых веков мыслили о себе совершенно в иных категориях, чем это принято сегодня. Любопытно, что в современных исторических романах этот феномен со­вершенно упускается из вида, отчего создается впечат­ление, что самосознание как бы и не менялось от века к веку. О мыслях и чувствах исторических персон мы часто узнаем не из оригинала (дневников, писем, автор­ских произведений), а из последующих авторских лите­ратурных источников, в которых граница между вооб­ражением и представлением весьма условна.

Реконструируя образ человека, свойственный той или иной культуре, исследователи обращаются к фи­лософии, религии, этнографии, искусству, оригиналь­ной литературе. Для социальной и исторической пси­хологии важными источниками понимания личности являются этнографические данные, миф, сказка, геро­ический эпос, лирика, в которых отражается и процесс выделения индивида из рода, и преломление этого процесса в самосознании. Существенным в историко-культурном анализе личности является и изучение изображений человека, способов его художественной индивидуализации и типизации. Наскальные надписи, в которых вавилонские цари увековечивали свои дея­ния, древнеегипетские надгробия, дружеская перепис­ка, лирические сонеты и баллады, автобиографическая проза — все это способно дать информацию, глубинно раскрывающую личность современников определен­ных эпох. Разные цели и разные способы самовыра­жения авторов добавляют индивидуацию в этот про­цесс, ведь речь, обращенная к потомкам, исповедь перед Богом, раскрытие души другу или внутренний диалог с самим собой — это и функционально, и пси­хологически разные явления.