Разговор 3. Русский космизм

Мы живем в России – стране, которая дала миру достижения и открытия в разных видах духовной культуры – например, уникальное духовное явление под названием «русский космизм». Поэтому просто необходимо познакомить Вас подробнее с этим неповторимым достоянием Отечества. Особенностью сегодняшнего разговора будет своеобразный обмен формально разными, но содержательно похожими текстами: я попрошу Вас в подтверждение моих слов находить и приводить цитаты из художественных произведений того времени.

- Накануне второго тысячелетия вся Европа с мистическим ужасом ожидала Страшного Суда и конца света. И что же? «Роковые сроки исполнились, но пророчества не сбылись», - заключил В.Брюсов. Что чувствуете в начале третьего тысячелетия Вы?

- Мы не так боимся Страшного Суда, ибо он длился весь двадцатый век и мы к нему уже привыкли, как переживаем, что в конце концов заседание кончится и свет погасят. Но, перефразируя поэта, если звезды погаснут, то зачем их было зажигать? На этот «космический» вопрос дали свой ответ русские философы-космисты начала ХХ века. Сегодня все – военные события в Сербии, России или Ираке, эпидемия СПИДа, клонирование, компьютеризация, наркотизация или международный терроризм – грозит стать одним из «сценариев» конца света.

- Так имеем ли мы уши услышать тех, кто уже ответил нам тогда? Что такое русский космизм? Это не философская школа, не научное общество, не объединение вокруг какого-либо издания. Тогда что же?

- Возможно, это сфера идей. Сфера людей. Особых людей.

- Да, эти люди были особыми. Они не случайно встретились в пространстве и времени. Николай Федорович Федоров «заменил университетских профессоров» юному Циолковскому, который, в свою очередь, «сыграл очень большую роль» в жизни и творчестве А.Чижевского. «Своим учителем и отцом духовным» считал Н.Федорова В.Соловьев, чьи идеи повлияли на С.Булгакова. Последний интенсивно общался с П.Флоренским (вспомним картину Нестерова «Философы») и Н.Бердяевым. Двадцать лет дружбы и совместного творчества связывали учеников и последователей Н.Федорова, Н.А.Сетницкого и А.К.Горского.

- То есть русский космизм, действительно, не был закреплен организационно и существовал именно как сфера идей, составляя целое, по словам Н.Бердяева, «в духе, а не в природе»?

- Да, он представлял собой модель соборности, ту самую нераздельность – неслиянность оригинальных идей и людей. Русский космизм, по мнению авторитетнейшего исследователя в этой области С.Семеновой, вызревает, начиная с середины прошлого столетия, и широко разворачивается в веке нынешнем.

Обозначая принципиально новое качество мироотношения, являющееся основной чертой русского космизма, С.Семенова как центральную выдвигает идею активной эволюции. А родоначальником всей активно-эволюционной космической мысли считает «искателя истины» Н.Ф. Федорова. В скобках заметим, что он был незаконнорожденным сыном князя Павла Ивановича Гагарина.

- Интересно! То, что фамилия основоположника русского космизма была, по сути, Гагарин, мне лично кажется глубоко, мистически символичным.

- Жанр своей «философии общего дела» Федоров определяет как «записку от неученых к ученым, духовным и светским, к верующим и неверующим». Он ставит перед собой задачу быть понятым всеми и потому одни и те же мысли излагает на языке науки и религии.

- Получается, что он создает какой-то новый искусственный язык?

- Именно так, только сам автор свой язык не считает искусственным в смысле надуманности, напротив, он уверен, что этот язык наиболее естествен для русского человека. Неудивительно поэтому, что одну ветвь русского космизма составляют ученые (В.И. Вернадский, К.Э. Циолковский, А.Л.Чижевский, Н.А. Умов), а другую – христианские философы (В.Соловьев, С.Булгаков, П.Флоренский, Н.Бердяев). Исходя из этой особенности русского космизма мы и будем излагать его идеи «на двух языках» (науки и религии), а иногда, с Вашей помощью, прибегать к «третьему» – языку искусства, потому что, с одной стороны, русский космизм начала века оказал огромное влияние на искусство, а с другой, оно само по себе содержало ценные интуиции, созвучные идеям космизма.

Автор «Философии общего дела» желает быть понятым всеми, потому что объединенными усилиями всех намеревается победить главного, «всехнего», врага—смерть. «Чувство смертности и стыд рождения» (Федоров Н.Ф. Русский космизм. М., 1993. С. 72) пришли к Н.Федорову рано. Незаконнорожденный, он тяжело пережил уход деда и дяди и в 22 года бросил самый решительный вызов смерти. «Имманентное воскрешение», то есть возвращение – своими руками, не дожидаясь конца света – к жизни всех ушедших поколений вплоть до первого человека – вот что является, по мысли Федорова, целью эволюции, вот что стало ядром его учения.

Чаяния «имманентного воскрешения» не гордыня Бог весть что о себе возомнившего человека, а буквальная вера в слова Христа о том, что «верующий в Меня дела, которые творю я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (И. 14:12).

Возвращение к жизни поиском, трудом и творчеством всех ушедших поколений, таким образом, даже не задача, а сверхзадача, стоящая перед всем человечеством. Из нее, в свою очередь, вытекают все остальные задачи. Причем характерной особенностью учения Федорова и других космистов является не только постановка задачи, но и определение путей ее решения, ответ не только на вопрос «что», но и на вопрос «как».

И здесь первоочередная задача – превращение стихийно-разрушительных сил природы в сознательно-созидательные. Федоров говорит о метеорологической регуляции, когда «ветры и дожди обратятся в вентиляцию и ирригацию земного шара как общего хозяйства.» (Федоров Н.Ф. Сочинения. М., 1982. С. 356)

- Кстати, не над этим ли бьется и герой рассказа А.Платонова «Потомки Солнца» инженер-пиротехник Вогулов? Помните, он разработал проект, сущность которого состояла «в искусственном регулировании силы и направления ветров через изменение рельефа земной поверхности: через прорытие в горах каналов для циркуляции воздуха для прохода ветров, через впуск теплых или холодных течений внутрь материков через каналы»?

- Спасибо, очень вовремя Вы вспомнили Платонова! Но если Федоров только призывает к поиску новых источников энергии, то инженер из фантастического рассказа Платонова «заставил весь мир думать о взрывчатом веществе…, и вещество было найдено». Его энергии «было достаточно для постройки из земли дома человечеству».

- Платонов вот так говорит о своем герое: «Он подошел к вселенной не как поэт и философ, а как рабочий».

- А я считаю, что физик Николай Умов подходил к вселенной похожим образом, ибо считал, что «физику поистине приличествует звание философа».

- И вы абсолютно правы. Умов утверждает, что необходимым признаком живой материи является стройность, «распространителем» же стройности, гармонизирующей мертвую материю, он считает машину – друга и соратника человека. Вектор эволюции, по Умову, направлен к осуществлению этических идеалов, «и человеческая совесть… является орудием отбора.» (Умов Н.А. Русский космизм. М., 1993. С. 113)

Эта же мысль близка другому ученому, великому естествоиспытателю В.И.Вернадскому, заявившему со всей определенностью, что человечество становится мощной геологической силой, способной «целиком переработать всю окружающую природу». Переработать – в смысле преобразить и одухотворить, что, по Вернадскому, является целью нового духовного эона бытия – ноосферы.

О необходимости преображения природы размышляет и христианский философ В.Соловьев, так как «красота природы», считает он, «есть только покрывало, наброшенное на злую (по Умову, «нестройную» – И.К.) жизнь.» (Соловьев В.С. Смысл любви. М., 1991. С. 72)

- Эта «злая жизнь», природный принцип, лежащий в ее основе, однажды открывается и герою стихотворения Н.Заболоцкого Лодейникову:

Лодейников прислушался. Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшись адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страшно перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Природа – вековечная давильня –

Соединяла смерть и бытие

В единый клуб. Но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее.

У-ух, какой ужас и… правда!

- Художественно-философская правда! Философ С.Булгаков говорит о «трудовом восстановлении» этого страшного, «падшего», мира. Мир восстанавливается через хозяйственную деятельность человека, считает Булгаков. И хотя человек, будучи «тварью», сам не может творить, он способен через Софию воспринять и «отразить в природу умные лучи божественного Логоса.» (Булгаков С. Русский космизм. М., 1993. С. 133) Но если Булгаков ограничивает роль человека восстановлением падшего мира, то другой христианский философ, Н.Бердяев, уверен в том, что человек может и должен не только восстановить мир, но и «продолжить дело Божьего творения», потому что он, человек, есть «точка пересечения всех планов бытия», и мировой процесс для него – «восьмой день творения…» (Там же. С. 176, 174, 177)

Видите, философами, учеными и поэтами одинаково остро осознается несовершенство этого мира, его непросветленность, «падшесть», и потому как насущная ставится задача «переделывания Земли руками человека, как нужно Человеку.» (Платонов А. Советская фантастика 20-40-х годов. М., 1987. С. 240-241)

«Переделывание» мыслится как общее дело, ибо «пал не отдельный человек, а всечеловек, Перво-Адам, и подняться может не отдельный человек, а всечеловек.» (Бердяев Н.А. Русский космизм. М., 1993. С. 172) Это общее дело дает «ощущение связности человеческих существований, чувство счастья по поводу того, что все происходящее совершается не только на земле, в которую закапывают мертвых, а еще в чем-то другом, в том, что одни называют Царствием Божиим, а другие – историей, а третьи – еще как-нибудь.»

Естественно, что человек, так радикально переделывающий, пересотворяющий природу, изменится и сам. И если задача человека состоит в «изменении всего природного, дарового в … трудовое» (Федоров Н.Ф. Русский космизм. М., 1993. С. 70), то и его собственное тело как часть этого природного и дарового должно измениться: «сущность того организма, который мы должны себе выработать», Федоров определяет как «единство знания и действия.» Это означает, что человек будет не придумывать все новые приставки к своим органам, но улучшать, а то и преображать сами органы: сможет далеко видеть, чутко слышать, летать без помощи стальных крыльев. Эту способность человека будущего создавать себе всякие органы Федоров называет «полноорганностью».

П.Флоренский в своей работе «Органопроекция» пишет: «технические продукты (подзорная труба, фортепиано, орган – И.К.) представляют собой несовершенные органопроекции глаза, уха, горла, а глаз, ухо, горло – органические первообразы.» Он настаивает на том, что технические изобретения «можно рассматривать как реактив к нашему самопознанию» и что «линия техники и линия жизни идут параллельно друг другу…» (Там же. С. 153, 161, 162) Противопоставляя понятия «механизм» и «организм», он пишет: «механизм есть внешний очерк, абрис, контур организма, но пустой внутри, тогда как в организме главное – это тончайшее его строение.»

Именно способностью строить себя «из самых первоначальных атомов и молекул» призывает овладеть и Федоров, потому что тогда «человеку будут доступны все небесные пространства» и он сможет «жить во всех средах, принимать всякие формы.» (Федоров Н.Ф. Сочинения. М., 1982. С. 501) Таким образом он преодолеет «непроницаемость в пространстве», о которой говорит Соловьев и в силу которой «два тела не могут занимать зараз одного и того же места.» (Соловьев В.С. Русский космизм. С. 98) Об этом же, органическом, пути и почти в это же время заявляет художник Павел Филонов, формулируя свой принцип «сделанности» картин. Филонов считает, что организм картины должен расти, как растет дерево в природе. «Упорно и точно рисуй каждый атом, - проповедует он в своей школе аналитической живописи, - чтобы он туда въедался, как тепло в тело…» (Филонов П.Н. Сочинения. Л., 1988. С. 32)

Филонов призывает молодых художников подражать не готовым формам, созданным природой (канону), а методам, которыми природа «действует» (закону). Художник должен управлять скрытым в явлениях ходом эволюции, «делать» мир заново.

-Помнится, В.Соловьев считал, что смысл искусства «состоит не в повторении, а в продолжении того художественного дела, которое начато природой» (Соловьев В.С. Смысл любви. С. 69)

- Добавлю, что путь органики в искусстве предвосхитил идеи бионики, возникшей несколько десятилетий спустя.

Федоров мечтает об овладении человеком тканетворением, расширении интеллекта за счет ресурсов интуиции. Одновременно о том же самом думает его современник А.Сухово-Кобылин, который был автором не только «Свадьбы Кречинского», но и «Учения Всемира», как он сам называл свою философию. «Символ свободы, - писал Сухово-Кобылин, - крылья…»

-Как тут не вспомнить героиню А.Островского, которая искренне недоумевала, «отчего люди не летают», и мечтала поднять руки и полететь, то есть стать свободной!

-Верно! Сухово-Кобылин говорит о велосипеде как «зерне будущих органических крыльев», которые в конце концов «могут вырасти у человека так, как они выросли у птицы.» Будущий человек «Просветит свое тело до удельного веса воздуха, как это исполнено птицею, и еще более теми насекомыми, которые летают и для этого выработали свое тело в трубчатое тело, то есть воздушное, более того, в эфирное, наилегчайшее тело.» (Сухово-Кобылин А.В. Русский космизм. С. 53, 54, 56).

«Лучистым» представляется тело будущего бессмертного человека и калужскому мечтателю К.Циолковскому. Он пишет, по сути, о биологическом вечном двигателе: это существо герметически изолировано от внешнего мира, лишено и органов выделения, в него проникают лишь солнечные лучи, разлагающие хлорофилл, растворенный в крови, углекислый газ и продукты распада и превращает их в кислород, сахар, крахмал, азотистые и другие питательные вещества, образующие ткани этого «животного космоса». Так Циолковский предвосхищает идею В.Вернадского об автотрофном (питающемся по типу растений) человеке.

В.Вернадский пишет: «Зависимость человека от живого целого благодаря его питанию определяет все его существование. Изменение режима – в случае, если бы это произошло, - имело бы огромные последствия.» (Там же. С. 291) Залог возможности подобных изменений ученый видит в тождественности строения хлорофилла зеленых растений и гемоглобина человеческой крови.

- Не об этом ли поэтическая интуиция Н.Гумилева:

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав?

- Это хорошо, что Вы так легко находите поэтические аналогии философским положениям – значит, положения эти Вами поняты.

Но при обилии совпадений у космистов были и принципиальные расхождения в представлениях о будущем бессмертном человеке. По Циолковскому, к примеру, бессмертен атом, который после смерти своего «хозяина» перемещается в мозг «богов разных степеней» и таким образом осуществляет свое вечное восхождение. Циолковский, очевидно, не ощущал потребности в бессмертии личном – это остро почувствовал Николай Заболоцкий, интересовавшийся трудами Циолковского. В своем письме к нему Заболоцкий рассуждает: «мне неясно, почему моя жизнь возникает после моей смерти. Если атомы, составляющие мое тело, разбредутся по вселенной, вступят в другие, более совершенные организации, то ведь данная-то ассоциация их уже больше не возобновится и, следовательно, я уже не возникну снова.» (Заболоцкий Н.А. Огонь, мерцающий в сосуде. М., 199. С. 231)

- Вы знаете, я бы полностью согласился с поэтом! От идеи всевоскрешения, на мой взгляд, веет мистикой и чудом…

- Давайте пока не будем давать оценок идеям космистов, наша задача – их подробно осветить. Вот Заболоцкому, например, было просто необходимо личное бессмертие, и он уверен, что такое «возможно только в одной организации» – и он находит выход: эта организация мыслится им как всепроникающий и всеединящий природу ум («нус»):

…и все существованья, все народы

нетленное хранили бытие,

и сам я не был детищем природы,

но мысль ее. Но зыбкий ум ее!

(«Вчера, о смерти размышляя»)

Таким образом, какими бы ни были представления ученых, философов, поэтов и художников данной органической парадигмы о будущем человеке, очевидным им представляется тот факт, что человек может быть – и непременно будет – бессмертным. Ибо сказано, что он «не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий…» (Послание к галатам, 4:7). Вот этот-то «наследник Божий», человек, достигший практического бессмертия (по Федорову, сын), и приступает к выполнению центральной задачи общего дела – воскрешению, поколение за поколением, вплоть до первого умершего, - отцов. Потому что истинный сын не сможет наслаждаться бессмертием на костях отца. Для этого Федоров предлагает уже сейчас собирать «рассеянные частицы ушедших людей», ибо, как бы ни дробились частицы вещества, происшедшие от этого дробления новые частицы будут хранить следы разлома, подобно «тем знакам гостеприимства у древних, которые назывались сфрагидами.» (Федоров Н.Ф. Русский космизм. С.76) О теории сфрагидации упоминает в своем письме В.Вернадскому и П.Флоренский: «Согласно этой теории, индивидуальный тип человека, подобно печати и ее оттиску, наложен на душу и на тело, так что элементы тела, хотя бы они и были рассеяны, вновь могут быть узнаны по совпадению их оттиска и печати, принадлежащей душе. Таким образом, духовная сила всегда остается в частицах тела, ею оформленного, где бы и как бы они ни были рассеяны и смешаны с другим веществом.» (Там же. С. 164)

- Собиранием «всяких предметов несчастья и безвестности» с целью грядущего «отмщения» занимается и герой платоновского «Котлована» Вощев. А когда на вопрос, «сумеют ли успехи высшей науки воскресить назад сопревших людей», звучит «Нет», другой герой этой повести замечает: «Отчего же тогда Ленин в Москве целым лежит? Он науку ждет – воскреснуть хочет».

- Да, действительно, идея скорого воскрешения в послереволюционной России буквально носится в воздухе. В. Маяковский в поэме «Про это» рисует «мастерскую человечьих воскрешений.»

- А пролетарский поэт Кириллов в стихотворении о Красном Кремле громогласно заявляет: «И колокол древнего веча с твоих нерушимых вершин вещает народам, что близится день Воскресенья».

- Грядущее воскресение мыслится как финальное прощение самых страшных грешников, полной искупление зла, всеобщий апокатастасис, то есть восстановление мира в прославленное состояние.

- Из всех новокрестьянских поэтов был, пожалуй, ближе всех к идеям Н.Федорова поэт Н.Клюев:

Избежав могильной клети,

Сопричастники живым,

Мы убийц своих приветим

Целованием святым:

«Мир вам, странники-собратья,

и в блаженстве равный пай, муки нашего распятья

вам открыли светлый рай».

И враги, дрожа, тоскуя,

К нам на груди припадут…

Аллилуйя, аллилуйя!

Камни гор возопиют.

- Всеобщее воскресение произойдет, когда человечество достигет некоего совершеннолетия, выйдет из планеты – колыбели, пусть и «колыбели разума», ибо «нельзя вечно жить в колыбели» (Циолковский). О врастании земли в небо, переходе этого света в тот, выходе в космос говорят, каждый по-своему, практически все космисты. У Федорова находим множество самых разных аргументов «за». Во-первых, как нельзя спастись одному отдельно взятому человеку, а только всему человечеству, так невозможно достичь полной регуляции в пределах одной Земли, потому что (продолжает В.Вернадский) «человечество как живое вещество неразрывно связано с материально-энергетическими процессами определенной геологической оболочки Земли – с ее биосферой… В нашем столетии биосфера получает совершенно новое понимание. Она выявляется как планетарное явление космического характера.» (Федоров Н.Ф. Русский космизм. С.76)

Во-вторых, именно во Вселенной и должны разместиться воскрешенные отцы, «эти полчища, набранные по всем тысячелетиям» (Б.Пастернак). Таким образом, «небесные миры – это будущие обители отцов» (Федоров).

В-третьих, освоение космоса – это единственный выход для человечества, которому грозит истощение земных ресурсов, потухание Солнца и т.п. «Фантастичность предполагаемой возможности реального перехода из одного мира в другой – только кажущаяся, - пишет Федоров. – Необходимость такого перехода несомненна для трезвого, прямого взгляда на предмет, для тех, кто захочет принять во внимание все трудности к созданию общества вполне нравственного, к исправлению всех общественных пороков и зол, ибо, отказавшись от обладания небесным пространстовм, мы должны будем отказаться от … нравственного существования человечества.» (Там же. С. 71)

- Вообще-то мечта о полетах, о небе как второй отчизне – это извечная мечта человека, нашедшая свое отражение в многочисленных легендах и сказках, зодчестве и изделиях прикладного искусства. Как сказал Н.Клюев, “на кровле конек // Есть знак молчаливый, что путь наш далек.”

- Федоров как бы отвечает на риторический вопрос Н.Гоголя “Русь, Русь, что пророчит сей необъятный простор?” : “Наш простор служит переходом к простору небесного пространства, этого нового поприща для великого подвига.” (Там же. С. 69).

“Здесь ли не быть богатырю?” – восклицет классик – и русская жизнь поставляет такового – учителя из Калуги Циолковского, который уже в начале нынешнего столетия выводит классическую формулу движения ракеты. Помимо технической, Циолковский обосновывает и философскую сторону выхода человека в космос. В серии брошюр, изданных в Калуге на собственные деньги, он развивает мысль о неуничтожимости жизни во Вселенной.

- Кстати, на сакраментальное “и какой же русский не любит быстрой езды?” своим “Поехали!” отвечает – на всю планету – еще один русский богатырь – Юрий Гагарин, мистический однофамилец основоположника русского космизма.

- Христианский философ Н.Бердяев видел “великий знак унижения” человека в том, что он “свет получает от солнца”, тогда как “солнце должно быть в человеке”, потому что “бесконечный дух человека претендует на абсолютный, сверхприродный антропоцентризм, он сознает себя абсолютным центром не данной замкнутой планетной системы, а всего бытия, всех планов бытия, всех миров.” (Там же. С. 174)

-Вспомним бальмонтовское “Будем как солнце!”

- Вот-вот. Такой “абсолютный антропоцентризм” ученый совсем другого склада, атеист и прородопоклонник, ученик В.Вернадского академик Н.Г.Холодный называет антропокосмизмом. Он говорит о том, что человек не есть некое автономное существо в мироздании, он неотделим от судеб космического развития и, более того, становится одним из мощных факторов дальнейшей эволюции природы, что, в свою очередь, “налагает на него громадную ответственность, так как делает его прямым участником процессов космического масштаба и значения.” (Холодный Н.Г. Мысли дарвиниста о природе и человеке. Ереван. 1944. С. 40-41)

Порыв человека в небо – это, помимо всего прочего, еще и порыв к свободе, и “высочайший всемирный человек, по мысли Сухово-Кобылина, “есть… абсолютная победа над пространством, нуль пространства.” (Сухово-Кобылин А.В. Русский космизм. С. 53) А Федоров уверен, что “борьба с разъединяющим пространством – это “первый шаг в борьбе со всепоглощающим временем.” (Федоров Н.Ф. Сочинения. С. 393) И значит, задачи выхода в космос и достижения бессмертия напрямую увязаны.

Увязанность времени и пространства, их зависимость друг от друга хорошо почувствовали и художники начала века. К.Малевич считал, что идея супрематизма отражает “победу над предметностью”, художник хотел обратить живопись в “нуль форм” (ср. “нуль пространства” у Сухово-Кобылина), так как это открывало бы мир “новой реальности, разорвавшей путы предметности. Его знаменитый “Черный квадрат на белом фоне”, очевидно, нужно воспринимать как окно в иной мир.

- Наверное, недаром “мир иной” представляется Н.Гумилеву как произведение художника-абстракциониста:

Но в океане первозданной мглы

Нет голосов и нет травы зеленой,

А только кубы, ромбы да углы

Да злые нескончаемые звоны.

- Об этом писал не только Н.Гумилев. Поэзия после Октября 1917-ого вся пронизана космическими чувствами и смыслами. В стихах пролетарских поэтов В.Кириллова и М.Герасимова, в “Ладомире” В.Хлебникова революция представляется не как политическое событие, а как космический катаклизм, призванный пересоздать землю и небо.

- И, может быть, лучше всего эти космические чаяния, эти “грезы о земле и небе” (Циолковский), это дерзновенное желание превратить Землю в корабль, а все воскрешенно-бессмертное человечество в его экипаж, выражены в следующих строчках из стихотворения С.Есенина “Октоих”:

С гор вереницей плывут корабли.

В них души усопших и память веков.

О горе, кто ропщет, не снявши оков!

Осанна в вышних! Холмы поют про рай.

И в том раю я вижу тебя, мой отчий край.

Под Маврикийским дубом сидит мой рыжий дед,

И светит его шуба горохом частых звезд.

- “Край”, плавно переходящий в “рай”… Там никто и ничто не потеряно, но все собрано воедино и обессмерчено, там ты со всем человечеством (“Маврикийский дуб” – символ семьи народов) и в то же время – со своим родным рыжим дедом, там ты – это ты, и это уже навсегда. Еще одной (помимо космичности) характерной чертой художественного сознания начала века было, как пишет А.Гачева в статье “Русский космизм и вопрос об искусстве”, “обостренное чувство разрыва между идеальным, совершенным бытием, творимым в искусстве, и бытием реальным, противоречивым, дисгармоничным, отданным во власть смерти и времени”.

Идея искусства как “творчества жизни” была развита именно в русском космизме, причем опять же как христианскими философами Н.Федоровым, В.Соловьевым, Н.Бердяевым, С.Булгаковым, П.Флоренским, А.Горским и К.Сетницким, так и учеными-естественниками Н.Умовым и В.Муравьевым.

В.Соловьев в статьях конца 80-х – начала 90-х годов одним из первых заговорил об “истинной, положительной эстетике”, которая соединила бы “художественное творчество с высшими целями человеческой жизни.” (Соловьев В.С. Соч. в 2-х т.т. т.2. М., 1988. С.553, 555) Связь природы и искусства “состоит не в повторении, а в продолжении того художественного дела, которое начато природой, и задача, не исполнимая средствами физической жизни (читай: природы – И.К.), должна быть исполнима средствами человеческого творчества.” (Соловьев В.С.Смысл любви. С.77) Что же это за задача, которую должно решить творчество? На этот вопрос В.Соловьев отвечает совершенно определенно: оно “должно одуховтворить, пресуществить нашу действительную жизнь”. И опережая возможные упреки в том, что такая задача выходит за пределы искусства, Соловьев риторически восклицает: “Кто установил эти пределы?” (Там же. С.84) С.Булгаков, воспринявший от Соловьева понятие Софии как “идеального образа мира”, считал, что искусство по самой своей природе “софийно”, а художник становится проводником лучей софийности в бытии. Причем искусство С.Булгаков понимает как первообраз хозяйственного труда, оно для него – цель и предел хозяйства, цель же самого хозяйства – “за пределами его, оно есть только путь мира к Софии осуществленной, переход от неистинного состояния мира к истинному, трудовое восстановление мира.” (Булгаков С.Н. Русский космизм. С.140)

- Эту связь искусства с хозяйством интуитивно угадал главный герой романа Б.Пастернака “Доктор Живаго”, одинаково вдохновенно пишущий стихи и выращивающий овощи в Варыкине, ибо и то, и другое для него – восстановление, утверждение жизни посреди хаоса и распада человеческой личности в мясорубке гражданской войны.

- Н.Федоров среди многочисленных определений искусства дает и такое: искусство есть «противодействие падению». Эту мысль он раскрывает на примере архитектуры, чьи вертикали и являют собой зримое воплощение «подъема, восстания», то есть, в конечном счете, «земли, отдающей своих мертвецов». (Федоров Н.Ф. Соч. С.564) «Искусству подобий» Федоров противопоставляет «искусство действительности», которое не отделяется ни от науки, ни от нравственности и религии.» (Там же) В этом будущем искусстве уничтожится разрыв между архитектурою, или храмом, «соединяющим в себе все искусства», и астрономией, «соединяющей в себе все науки.» (Там же. С. 556) Это будет уже «не искусственный храм, не изображение только небесного свода, это само небо, само движение земли, управляемое мыслью и чувством «стройного хора всего человеческого рода.» (Там же. С. 571) Или, как сказал бы Бердяев, это будет «новое небо и новая земля».

Литургический синтез искусств, предложенный Федоровым, противостоял германскому варианту объединения искусств, с идеей которого во второй половине XIX века выступил Р.Вагнер, а чуть позднее – его друг и последователь Ф.Ницше. Музыкальная трагедия, поднятая на щит немцами, эстетизировала гибель мира, тогда как «христианская трагедия» предваряла всеобщее преображение, «превращение вселенной из хаоса в космос». Надо заметить, что русская мысль начала века выдвигала и другие варианты «интеграции художественных энергий».

- И здесь прежде всего вспомним В.Иванова с его мечтой о художнике-теурге, творящем сценарий некоего «всенародного действа, Мистерию, которая становится «внутренним делом народной общины». Участвуя в этой Мистерии, человечество, по мысли Иванова, должно преобразиться в божественном экстазе.

- «Вселенская мистерия» А.Н.Скрябина протекала уже не под сводами театра, а в индийском храме, который мыслился композитором как гигантский алтарь истинного храма – Земли. Известно, что А.Скрябин вел переговоры о покупке участка земли в Индии для строительства храма-алтаря. Целью Мистерии опять-таки должно было стать духовное преображение людей. А.Горский, ученик и последователь Федорова, определил идею Мистерии, выдвинутую В.Ивановым и А.Скрябиным, как «переход от трагедии к литургии». (Горский А.К. Этапы духосознания. – Южный музыкальный вестник. 1915. № 4. С.5) «Мистерия, - писал он в одной из своих статей, - это устыдившаяся самой себя Трагедия и еще не познавшая себя Литургия…» (Федоров Н.Ф. Из материалов к 3 т. Философии общего дела. – Начала. 1993. № 1. С. 101)

Так русское искусство начала века поворачивало в русло религиозных исканий. В одном из писем В.А.Кожевникову Н.Федоров писал о том, что «площадное должно возвыситься до храмового». Искусство, по Федорову, должно стать «эстетическим Богословием», потому что, как сказал в своем романе Б.Пастернак, «большое истинное искусство то, которое называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает…»

В статье «Что такое человек?» Пастернак писал: «Человек достигает предела величия, когда он сам, все его существо, его жизнь, его деятельность становятся образцом, символом.» (Пастернак Б.Л. Об искусстве. М., 1990. С. 293) И стало быть, символом истинного искусства, его «образом образов» является Христос. К нему ведет, «в него упирается путь каждого искусства.» (Соловьев В.С. Там же. С.493) Иисус говорит о себе как о рукотворенном храме, который он разрушит и «через три дня воздвигнет другой, нерукотворенный».

Будущее искусство пересотворит человека, сделав его из природного сверхприродным, духовным существом, из зверя – богом. Каковы же пути, ведущие от искусства подобий к искусству действительности? В решении этой задачи космисты опирались на идею метаморфозы пола, трансформации эротической энергии в воскресительную. В.Соловьев писал о том, что смысл половой любви «следует искать не в идее родовой жизни и ее размножении, а лишь в идее высшего организма.» (Горский А.К. Указ. соч. С.229) Этими «высшими организмами»и являются произведения искусства—нетленные, но «искусственные». Истинный же художник всегда мечтает о прорыве за пределы искусства, о Галатее – вечной и при этом живой.

А.Горский развивает идею В.Соловьева о смысле любви, пишет об опоре искусства на магнитно-облачную эротику, которая менее всего служит продлению рода, скорее она способна преобразить самого человека: «Если человечество может превращать световую энергию в нервную, то и обратно: организм может трансформировать энергию нервную (энергию мысли) в световую. Человеку не нужен больше свет, он сам является источником такового. Где он появляется, там светло и тепло.» (Хармс Д. Полет в небеса. Л., 1988. С.483-484)

Таким образом устраняются «ножницы» между рождением живого, но смертного и созданием вечного, но искусственного: творческая и эротическая энергии сливаются в деле преображения самого человека и возвращения жизни его предкам. Человек сам становится искусством, а его жизнь – «актом эстетического творчества» (Федоров). Прообразом такого человека-искусства был, на мой взгляд, Даниил Хармс, тезка библейского пророка, чей псевдоним обозначал «Чародей». Сферой творчества, реальным творчеством этого человека была сама жизнь, напрямую соединенная с творчеством литературным: одно продолжало другое. «Хармс – это само искусство», - писал о нем его друг, поэт А.Введенский. Как известно, Д.Хармс был душой Обериу (объединения реального искусства) и реальное понимал не как «реалистическое», а как стоящее «в ряду первой реальности».

«Кажется, эти стихи, - писал Хармс о стихах Пушкина и Данте, - можно снять с бумаги и бросить в окно, и окно разобьется». И спрашивая самого себя, «нужно ли человеку что-либо помимо жизни и искусства», отвечал: «Я думаю, что нет: больше не нужно ничего, сюда входит все настоящее…» (Там же. С. 532) Добавим, что сам Хармс был таким реальным искусством, реальным настолько, что его можно было арестовать и бросить в тюрьму, настолько, чтобы в этой тюрьме умереть. У Хармса есть такая запись: «Есть одна прямая линия, на которой лежит все земное. И только то, что не лежит на этой линии, может свидетельствовать о бессмертии. И потому человек ищет отклонения от этой земной линии.» (Мф. 28:19)

Вся философия русского космизма есть сплошное «отклонение от земной линии» и именно в силу этого она «может свидетельствовать о бессмертии».

Подведем некоторые итоги. Русский космизм как сфера идей широко разворачивается именно в ХХ веке как веке «восстания масс». Человек ХХ века мечтает о свободе на всех уровнях: от политического (свобода от самодержавия) до религиозного (свобода от церкви и – в пределе – от Бога), включая космический (свобода от земного притяжения). Русский космизм, в свою очередь, заявляет о необходимости и возможности свободы на онтологическом уровне и формулирует ряд задач для достижения победы над последним и, очевидно, главным врагом человека – смертью.

-Какие это задачи конкретно?

-Во-первых, превращение стихийно-разрушительных сил природы в сознательно-созидательные. Во-вторых, достижение человеком полноорганности. В-третьих, «имманентное воскрешение». В-четвертых, выход в космос. В-пятых, превращение искусства подобий в искусство действительности.

Русский космизм, в отличие от русского коммунизма, стремившегося устроить рай на земле, предварительно «стащив» его с небес, ратует за эволюционный путь, за «врастание» земли в небо. В этом смысле зрительным символом космизма вполне может быть Сезаннова сосна (с картины «Старая сосна близ Экса»), равно принадлежащая земле и небу, являющаяся их пересечением, взаимоналожением. Недаром художественный критик начала века Пунин говорил, что, если потянуть ее за ветку, вырвешь кусок неба.

Русский космизм ощущает себя «благой вестью» и говорит на всех языках – науки, религии, искусства, - чтобы «научить все народы». Искусство начала века – в определенной своей части – становится евангелием для «неграмотных», то есть не знакомых с идеями космистов, так как либо пропагандирует эти идеи, либо разрабатывает свои, во многом им созвучные.

На рубеже XXI века идеи русского космизма не только не устарели, но в свете новых открытий в области науки, техники и развития космоса стали еще убедительнее. И сегодня, когда Россия, как витязь на распутье, решает, куда ей двигаться – направо, налево или прямо, – хочется лишний раз напомнить о направлении, предложенном русскими космистами: назад, то есть вверх.