137 Календарные обычаи и обряды... Весенние праздники, с. 252

  -- 262.

 

      Сербские  "лилы"  явно  связаны  с  магией  плодородия   и   со

  скотоводством --  во  время  горения  костра  разбрасывали  горящую

  бересту ("лилу") и пели:

 

                     Лила, гори, жито, роди!

                     ...Весело нам, лиле, горе

                     да нам краве добре веде!

 

      Большие костры палили  из  соломы  ("гомиле  сламе"),  а  также

  жгли огни в особой решетке, высоко поднятой четырьмя  мужчинами  на

  четырех длинных шестах 138. Такие же масленичные  костры  из  целых

  копен соломы разжигали  на  высоких  местах  вне  села  и  болгары,

  устраивая вокруг огня хороводы. В Болгарии эти костры называли также

  "олелии", "ойлалия". Не было ли перенесено еще в древности название

  праздника в честь весенней Лели (по польским записям XV в. "ileli",

  "ilely") на сопровождавший  празднество  костер,  символизировавший

  разгоравшееся тепло природы?

 

138 Кулишиh ш., Петровиh п. Ж., Пантелиh н. Српски митолошки

  речник, С. 194.

 

      Итак,   из    многообразного    общеславянского    фольклорного

  материала вычленяются две мифологические фигуры:  Лада  --  великая

  богиня весенне-летнего плодородия и покровительница свадеб, брачной

  жизни -- и ее дочь (?) -- Леля, Леля, Ляля,  олицетворяющая  весну,

  весеннюю зелень, расцвет обновленной природы.

      А.  С.  Фаминцын,  писавший  о  богине  весны  и  сопоставивший

  русско-украинский фольклор с мифом о Деметре и Персефоне, во второй

  своей работе несколько сместил объекты внимания:  он  ни  слова  не

  говорит о Ладе и  Леле,  просто  не  упоминает  их,  а  сближает  с

  погибающей Персефоной купальскую Морену, Мару,  Кострому  и  т.  п.

  Обряд уничтожения (растерзания, сожжения  и  утопления)  соломенных

  кукол,  действительно,  очень  близок  к  мистериям,   изображающим

  похищение Персефоны, но в славянских материалах  мы  совершенно  не

  ощущаем  единства  весеннего   божества   с   фигурой,   трагически

  завершающей свой годичный путь  в  похоронных  обрядах  Купалы  или

  петрова дня. Нигде не  хоронят  ни  Ладу,  ни  Лелю,  хотя  проводы

  последней можно видеть в приведенном выше описании гочевской  "игры

  в Лелю". Быть может, это связано с тем, что широко распространенное

  слово "морена" ("marzana") означало не славянскую Персефону, а живую

  девушку, которую в древности приносили в жертву в момент кульминации

  созревания урожая?

      Освобожденные    от    пренебрежительно-ученого     критицизма,

  многочисленные  сведения  о   Ладе   позволяют   нам   считать   ее

  общеславянским божеством с функциями богини растительного плодородия

  (в чем она как-то соприкасается с Макошью, как Деметра соприкасалась

  с Геей, Артемидой и др.) и богини брака.

      Исходя из такого взгляда на  Ладу,  мы  должны  снова  обратить

  внимание на Збручского идола: там изображены две богини. Одну из них

  я отождествил с Макошью, верховным женским божеством, попавшим даже

  в  великокняжеский  пантеон,  а  вторая  оставалась  неразгаданной.

  Напомню, что атрибутом второго божества является небольшое  кольцо,

  перстень, четко обозначенный в  рельефе.  Богиня  держит  кольцо  в

  правой руке и как бы показывает его зрителю. Думаю, что у нас  есть

  все основания признать эту вторую богиню збручской композиции Ладой