3 Цит. По кн.: Лосев а. Ф. Античная мифология в ее

  историческом развитии. М., 1957, с. 100.

 

      Учитывая обилие разных  имен  у  одного  и  того  же  божества,

  накопившееся за многие столетия  существования  культа,  мы  должны

  осторожнее судить о количестве славянских богов. Но, пожалуй, самым

  трудным является определение времени возникновения представлений  о

  том  или  ином  божестве.  Поэтому  подробное   рассмотрение   всех

  материалов о средневековых славянских богах отложим до того,  когда

  наше изложение подведет нас к средневековью. Будем только  помнить,

  что церковные писатели XI -- XII вв. застали уже "смерть богов",  а

  рождение  их  теряется,  очевидно,  в  глубинах  весьма  отдаленной

  первобытности.

      Точное  определение  новшеств  в   религиозной   сфере   крайне

  затруднено недостаточностью надежных хронологических ориентировок и

  установленной  выше  размытостью  конечных  фаз  всех   религиозных

  представлений. Так, например, можно предполагать, что к  изучаемому

  времени древняя матриархальная вера в двух рожаниц, в  двух  хозяек

  мира   (возникшая   в   охотничьем   обществе   и   перешедшая    в

  земледельческое) уже утратила свою первенствующую позицию и уступила

  место единовластному  патриархальному  Роду,  но  материал  о  двух

  рожаницах (и притом в самой архаичной форме -- в виде  двух  лосих)

  будет встречаться нам вплоть до конца XIX в. н. э.

      Кроме того, любое новое явление, появившись в  сознании  людей,

  не сразу отражалось в  тех  долговечных,  но  часто  второстепенных

  вещественных источниках, которые в той или иной мере доживают до нас

  и доступны  изучению,  как,  например,  орнамент  на  керамике  или

  металле.

      Зарождение славянской  мифологии  мы  должны  рассматривать  на

  совершенно ином историческом фоне, чем привычные  нам  первые  века

  Киевской Руси. Быть может, только один Перун был выдвинут на  место

  славянского Зевса очень поздно, одновременно  с  развитием  русской

  государственности. Эта мысль  Е.  В.  Аничкова  мне  представляется

  верной и плодотворной 4. Весь же остальной сонм богов  должен  быть

  тщательно  рассмотрен  не  только   с   позиций   предхристианского

  средневековья, а, как показал анализ данных о Свароге и Дажьбоге, и

  на фоне исторической жизни праславян II -- I тысячелетий до н. э.

 

4 Аничков е. В. Язычество и древняя Русь. М., 1913.

 

      Следует  поставить  вопрос  о   степени   одновременности   или

  разновременности  появления   и   персонификации   тех   или   иных

  представлений.  Ведь  средневековые  перечни  богов   и   отдельные

  упоминания их в X--XII вв. дают нам  ту  этнографическую  суммарную

  картину,  которая  после  анализа   может   оказаться   результатом

  естественного накопления в памяти людей представлений,  возникавших

  в разные эпохи на протяжении тысячелетий.

      Заранее следует оговориться, что на достижение  полной  ясности

  у нас надежды  нет:  слишком  фрагментарен  материал  средневековых

  славянских  источников  и  слишком  много  трудностей  как  в   его

  осмыслении, так и в привлечении сопоставительного материала  других

  народов.

      Первая трудность. На примере  тех  народов,  мифология  которых

  известна нам во многих (даже  слишком  многих)  подробностях,  как,

  например, древних греков, мы явно ощущаем  наличие  двух  социально

  обусловленных комплексов представлений: во-первых, это  верхушечная

  жреческая система, нередко искусственно сплетенная из разных культов

  и сравнительно быстро эволюционирующая, а во вторых,  --  народная,

  глубинная религия, более архаичная, традиционная, в известной  мере

  инертная и  более  аморфная.  В  только  что  упомянутом  "пантеоне

  Владимира" (явно дружинно-княжеском подборе богов) отсутствуют такие

  устойчивые  в  народной  среде  божества,   как   Род,   порицаемый

  церковниками вплоть до XVI в., или Белее, которому русские крестьяне

  оставляли последнюю жменю колосьев на поле  ("Волосу  на  бородку")

  вплоть до XX в.

      Вторая трудность состоит  в  расположении  на  временной  сетке

  матриархальных и патриархальных божеств. Частично это связано  и  с

  проблемой социальных различий: в перечне 980 г.  есть  только  одно

  женское божество -- Макошь, и оно  поставлено  на  самом  последнем

  месте, после священной собаки Симаргла.  А  в  народных  верованиях

  женское   божество,   ассоциируемое   с   "мать-сырой-землей",    с

  плодоносящей силой земли, жило и в языческой и в христианской форме

  (богородица, "матушка-владычица") как  главный  персонаж  аграрного

  культа вплоть до XX в.

      Кроме  того,  правильное  восприятие   степени   значимости   и

  исконности  матриархальных  или  патриархальных  божеств   серьезно

  затруднено самими авторами древних источников, жрецами, историками,

  поэтами  и  реформаторами.  Естественно   исторически   сложившееся

  многообразие архаичных религиозных форм и образов во многих случаях

  еще в древности  было  заменено  стройной  искусственной  системой.

  Древние  систематизаторы   действовали   с   позиций   давным-давно

  утвердившегося  патриархата.  Поэтому  главным  искажением   в   их

  исторических картинах было забвение матриархальной стадии мышления,

  искусственная постановка в истоки теогонии мужского  начала  вместо

  женского. Индийские брахманы создали генеалогию богов, у  основания

  которой стоит четырехликий Брахма, а Бесконечная Адити, Мать богов,

  оказалась лишь внучкой Брахмы (дочерью Дахши). Заратуштра (VII -- VI

  вв. до н. э.) поставил во главе божественной  системы  бога-мужчину

  -Ахура-Мазду; греческий Олимп Гомера, Гесиода и позднейших  авторов

  представлен нам как сонм богов под несомненным  главенством  Зевса,

  сына Кроноса, внука Урана. И наш  русский  автор  XII  в.  называет

  первым божеством Рода, а женщин-рожаниц ставит в  подчиненное  Роду

  положение.

      Однако  во  всех  случаях   сквозь   позднейшую   искусственную

  патриархальную  схему   проглядывают   черты   устойчивых   древних

  представлений о космическом женском божестве, о Великой Матери Мира,

  будет ли это Гея, породившая Урана, или Мать Богов Адити, или  Рея,

  Кибела, Астарта, или просто Ма, Ма-Дивия.

      В первобытной патриархальной  среде  и  в  условиях  дружинного

  строя и  государственности,  когда  власть  принадлежала  мужчинам,

  первичное женское божество утрачивало свое первенствующее положение

  и в генеалогии, и в действующей системе религиозных представлений.

      Создавалось новое, устойчивое  распределение  функций,  которое

  схематически выглядит так: небом и миром управляет мужское божество,

  а  уделом  женского  божества  остается  земля,   земная   природа,

  плодородие возделанной почвы.

      В  связи  с   социальной   стратификацией   архаичное   женское

  божество благодаря своей аграрной сущности остается главным народным

  божеством, а бог неба, небесный громовержец -- богом вождей,  царем

  богов и нередко супругом богини земли.

      Третья трудность состоит в  эволюции  функций  того  или  иного

  божественного образа. Мы располагаем большим количеством  примеров,

  когда божество с определенным именем или мельчает с  веками,  теряя

  свои функции, постепенно сходит на нет, или же, наоборот,  сохраняя

  свое прежнее  имя,  "отбирает"  функции  других  богов,  становится

  многозначным, выдвигается на видное  место  в  пантеоне.  Одно  имя

  нередко вытесняет другое полностью при сохранении  прежних  функций

  старого божества. Нередко наблюдается слияние двух  или  нескольких

  (постепенно) божеств в одно.

      Четвертая трудность заключается в этнической  стороне  вопроса:

  древние переселения  народов,  скрещения  племен,  покорение  одних

  народов другими неизбежно сопровождались слиянием сходных  культов,

  заменой имен божеств  или  увеличением  количества  имен  у  одного

  божества, почитавшегося несколькими племенами.

      Пятая  трудность  состоит   в   неравномерности   исторического

  развития: соседние и даже родственные народы достигают той или иной

  стадии развития в разное время и проходят эту стадию разным  темпом

  в разные по длительности сроки. Все  это,  разумеется,  еще  больше

  запутывает историю  возникновения  представлений  о  тех  или  иных

  божествах и в  особенности  затрудняет  сравнительное  рассмотрение

  религиозных представлений и использование сравнительного  материала

  других народов.

      Но, несмотря на эти трудности и предостережения,  мы  не  имеем

  права отказаться от сопоставления скудного славянского материала  с

  мифологическим богатством других индоевропейских народов, и  прежде

  всего греков. Поступим по примеру Яна Длугоша и возьмем в  качестве

  мерила хорошо известную нам  мифологию  античного  мира.  Греческая

  мифология   ценна   для    нас,    во-первых,    своей    детальной

  разработанностью, точным обозначением функций  божеств,  во-вторых,

  тем, что она прослеживается на протяжении почти двух тысячелетий  и

  при   известном    усилии    сквозь    густую    чащу    позднейших

  литературно-гоэтических домыслов удается рассмотреть действительную

  эволюцию воззрений,  как  народных,  так  и  жреческих.  В-третьих,

  необходимо отметить,  что  при  всем  различии  исторических  путей

  славянства и  греческого  мира  между  ними  не  было  непроходимой

  пропасти; дорийцы до переселения жили в сравнительной  близости  от

  праславян,  а  в  классическую  эпоху  праславяне-борисфениты  вели

  настолько регулярную торговлю с греками в самой Ольвии (в  "Торжище

  борисфенитов"), что здесь открывались возможности и для религиозных

  контактов.

      Античная   религия   и   мифология    давно    уже    перестали

  представляться нам в их литературном позднем оформлении как  Олимп,

  населенный пирующими или суетящимися по своим делам богами со строго

  определенными функциями. Работы А.  Ф.  Лосева  подвели  итог  ряду

  исследований,   показывающих   необычайную    сложность    античных

  мифологических образов, их глубокие первобытные корни и причудливую

  динамику их исторического бытия 5.