Мыслитель

«Везде видеть двое...»

Очень часто, когда мы произносим слово «философ», в нашем представлении возникает образ некоего «окон­чательного» мудреца, окончательного в том смысле, что он, раз и навсегда определив и выработан свое отноше­ние к миру, одарил человечество философским моноли­том, завершенной статуарной конструкцией мира.

Но философ ведь не мраморной породы, он тоже жи­вой и слабый человек, он, как и все, способен удивляться тому, как быстро меняется мир: действительность дви­жется, оборачивается неожиданными сторонами, а слова остаются в основном те же, и их иногда под рукой слиш­ком мало, чтобы можно было успешно выразить все раз­нообразие перемен и втиснуть пестроту мимоидущей жизни в словесные формулы, по возможности более краткие, емкие и выразительные.

Тут можно вспомнить древнего философа Зенона Элейского, знаменитого своим парадоксальным утвержде­нием о том, что в мире нет движения, потому что всякая движущаяся вещь — например, стрела — в определен­ный миг находится в одной единственной точке простран­ства, и, следовательно, движение есть лишь сумма точек покоя. Если бы движение и вправду не приносило ничего

нового в мир, задача философа была бы куда проще: ста­туарный мир очень удобен для того, чтобы изобразить его неподвижными же словами, изобразить окончательно и полно. Чем же заметнее мир движется, тем хлопотнее с ним философу: надо все время менять слова, подыски­вать новые, более точные, то есть в чем-то невольно про­тиворечить самому себе, вчерашнему и позавчерашнему. А это ведь очень опасно. Мыслитель, который часто про­тиворечит самому себе, может быстро потерять доверие у тех, к кому он обращается.

От него все ждут окончательных истин, и в интеллек­туальном обиходе Европы долгое время господствовало негласное правило: у всякого, кто претендует на звание философа, должна быть своя оригинальная и неуязвимая система, своя модель мира.

Во второй половине прошлого века, когда сразу мно­гие отечественные ученые и литераторы занялись вплот­ную рассмотрением творческого наследия Григория Сав­вича Сковороды, традиционный вопрос «А где тут систе­ма?» возник незамедлительно. Прямым ответом на него явилась одна из журнальных статей, которая недвусмыс­ленно была названа «Философ без системы». В статье этой, вполне в духе времени, сочинения Сковороды раз­бирались с точки зрения наличия или отсутствия в них четкой философской конструкции, самодовлеющей моде­ли мира. А поскольку таковая не вполне проглядывалась, то и следовал неутешительный для памяти мыслителя вы­вод о его недостаточной философской состоятельности.

Что же, у Сковороды действительно не было «систе­мы» в том смысле, как трактовалось это понятие в обще­принятой философской традиции. В его сочинениях поч­ти отсутствует специальная философская терминология, в них нет и следа последовательного логического кон­струирования идей. Его диалоги — непричесанные куски его же собственной жизни, стенограмма затяжных сбив­чивых бесед с приятелями, где нет ни сюжета, ни плана, ни абстрагирующих выводов. Ну как тут не обидеться за «настоящих» философов и не воскликнуть, подобно тому как в свое время досадливо воскликнул Андрей Белый: «Что Кант! Философ отличнейший Сковорода!»

Впрочем, обижаться не имеет смысла пи за Канта, ни за Сковороду. Есть разные уровни мышления и разные способы их реализации в жизни.

Мудрость — не специальность, это одна из форм проявления истины. А потому она может обитать не только в разных уровнях и категориях мышления, но и в территориально различных сферах — от особняка фи­лософа-профессионала до шалаша пасечника. Мудрость никому персонально не приписана. Она может навещать одного, другого, третьего. Она избирает себе дом — жи­вую храмину — человека, в «системе» она может и не ночевать.

Интересная деталь: Сковорода при жизни не только никогда не именовал свои сочинения «системой», но и фи­лософом себя почему-то нигде и никогда не называл. Вот как чащо всего подписывает он свои диалоги, письма: «старец», «старчик», «пустынник», «любитель священный Библии»... Будучи уже пятидесяти четырех лет от роду и давным давно расставшись со студенческой скамьей, он в сопроводительном письмо к трактату «Икона Алкивиадская» именует себя «студент Григорий Сковорода». Предисловие к переводу работы Плутарха «О спокой­ствии души» подписано: «Любитель и сын мира».

Едва ли не единственная само-характеристика, в кото­рой Сковорода каким-то образом сопричисляет себя к фи­лософам, исполнена гротескной иронии: подпись под од­ним из писем к Михаилу Коваленскому звучит в пере­воде с латинского: «Осел среди софистов Григорий»

Что мог означать, однако, этот последовательный от­каз от звания философа?

Как известно, для соотечественников Сковороды поня­тие «философ» отчасти еще содержало оттенок, связы­вавший его исключительно с языческим любомудрием античности. Философ в этом смысле есть антагонист бо­гослова. Такое противопоставление в разные эпохи ста­новилось то более, то менее резким и принципиальным. Можно вспомнить. Иоанна Дамаскина, видного церков­ного автора VIII века, который совершенно свободно пользовался понятием «философия» как синонимом бого­словия. По на почве древнерусской книжности значение слова «философ» вплоть до XVIII века все-таки сохра­няло по преимуществу смысл несовершенного человече­ского мудрствования, «мудрования», склонного к каприз­ному своеволию в оценках бытия, его сущности, состава 'и проявлений. И если древнерусский автор по тем или иным причинам упоминал в положительном смысле или даже цитировал языческих авторов, то он непременно подчеркивал, что упоминает или цитирует «мудрого в фи лософех» автора, давая тем самым понять читателю, что далеко не всем древним философам истинная мудрость была присуща.

Конечно, Сковороде был известен не только этот ар­хаический смысл понятия «философ», но и его новое зву­чание в западноевропейском обиходе. Ситуация, однако, была такова, что в России еще никто не именовал себя философом. Вот и он, первым имевший право так себя назвать, ограничился самоуничижительным — хотя и не без иронии — жестом: «Осел среди софистов».

И все-таки творческое наследие Григория Сковоро­ды пи субъективно, ни объективно не может быть оце­нено как своего рода нефилософия или же философия «без системы».

Всякое философское учение (а учение Сковороды, не­смотря на нейтральность самооценок, есть именно фило­софское), если даже оно и не носит на себе внешних признаков систематической упорядоченности, отличается внутренним структурным единством.

Учение может воплотиться в жанре диалектического словесного состязания- диалога или поэмы, в жанре лири­ческой исповеди или трактата, оперирующего понятий­но-логическим, а не образным материалом, — как бы ни было, но в любом случае оно остается учением, то есть материалом, открытым для того, чтобы извлечь из него основные структурообразующие идеи, темы, мотивы, ин­туиции автора.

Естественно, что подобное извлечение является со­знательной схематизацией материала, по отношению к ко­торому оно предпринимается. Но ведь структурный разбор вовсе и не претендует на роль картины, адекватной пер­воисточнику, его задача — анализ.

Учение Григория Сковороды представляется для та­кого разбора материалом в высшей степени благодар­ным: любимые идеи, темы, мотивы и образы мыслителя неодпократно повторяются в его сочинениях, он то и дело возвращается к ним, как бы подчеркивая, выделяя кур­сивом, обогащая их новыми оттенками содержания.

Каковы наиболее общие представления мыслителя о реальности? Формулируя их, он исходит из следующей идеи: существуют три «мира» или три уровня, три соста­ва бытия: макрокосм, или вселенная, «где все рожденное обитает», микрокосм, или человек, — малый мир, «мирок» и, наконец, третья реальность, «символическая», связую­

щая между собой воедино большой и малый миры, иде­ально их в себе отражающая. Наиболее совершенным об­разом этой реальности, согласно его учению, является Библия. Но этим троичным составом еще не исчерпывает­ся структура действительности, ибо каждый из трех на­званных миров по своему строению двуприроден, «со­стоит из двух натур: одна — видимая, другая — невиди­мая». Универсальный принцип двойственности обнару­живается на самых разных уровнях бытия, и «нужно вез­де видеть двое»: во всем есть «материа» и есть «форма», есть временноо и вечное, телесное и духовное, внешнее и внутреннее, ложное и истинное, тварноо и творческое, земное и небесное, плоть и мысль. Эти два начала, два естества, различимые в каждом факте, в каждой данно­сти бытия, не только полярно противостоят, но и взаи­модействуют друг с другом, не только взаимо-отталкивают­ся, но и неотделимы друг от друга, — и так в любом из трех мирон.

Выделение в каждом предмете, в каждом явлении двух образующих его структуру начал есть излюбленный прием мыслителя, его постоянный рабочий принцип, а в более широком значении — основа его философского метода. Метод, который состоит в обнаружении поляр­ных противостояний, в описании противоборства и взаи­модействия противостоящих начал-антитез, может быть определен как антитетический метод. Именно этот ме­тод — антитетический — является основным движителем мысли Сковороды: «везде видеть двое» — индивидуаль­ное свойство его философского зрения.

Рабочий метод Сковороды отличает и еще одно ка­чество, чрезвычайно интенсивное, сразу же бросающееся в глаза: мысль философа постоянно тяготеет к тому, что­бы воплощаться но на уровне понятий и логических фор­мул, а в видо образов, ноэтических аллегорий, символи­ческих обобщений, эмблематических знаков. Этот «язык особливый», как характеризует его сам автор, — не толь­ко ярчайшая внешняя примета писательского стиля, но и коренное, принципиальное свойство философского ме­тода Сковороды, который, следовательно, можно назвать не только антитетическим, по и символическим.

Антитетичность и символическая окраска мысли фи­лософа свидетельствуют о себе в каждой из основных идей и тематических линий его учения, к анализу кото­рых мы теперь приступим.