4. Формирование и дифференциация сознания «я».

Дифференциация сознания «мы», формирование определенных качеств востребованных обществом и потребности соответствия стали предпосылками вычленения сознания «он», а вслед за этим и сознания «я». Сознание «я» характеризовалось нерасчлененностью, целиком определялось, направлялось и формировалось общностью. Ф. Энгельс, говоря о людях эпохи первобытности пишет: «Как ни импозантно выглядят в наших глазах люди этой эпохи, они неотделимы друг от друга, они не оторвались еще, по выражению Маркса, от пуповины первобытной общности». (26,с.107). Эту же мысль мы находим у Юнга: « Личность (а именно самость) еще пребывает в множественном состоянии: то есть ЭГО может присутствовать, однако оно в состоянии переживать свою целостность только в таких формах, как семья, племя или нация, но в рамках собственной личности; оно все еще находится в состоянии бессознательного отождествления с множественностью группы». (33, с.102).

Формирующееся сознание «я» пробудило мощное стремление к самоутверждению в рамках предписанных ориентиров и всячески поддерживаемое общностью. Человек начинает самоутверждаться во всем, что поддерживается общественным мнением, приносит почет и уважение, а общество стремиться к формированию этих качеств, так как они становятся основой его жизнеспособности, существования. Однако именно этот процесс положил начало концу самого длительного в истории человечества периода первобытно общинных отношений.

Распад первобытно общинных отношений традиционно связывается с появлением частной собственности и классовых отношений. Мы не ставим перед собой задачу опровергать столь устоявшуюся, по крайней мере, в отечественной историографии, точку зрения, хотя известно, что и в период первобытнообщинных отношений были и классовое расслоение и частная собственность. Перед нами стоит задача, показать значимость формирующегося сознания «я», его соотнесенность с «мы» и отражение этой соотнесенности в этногенезе и современных этнических процессах.

Стремление к самоутверждению, престижу, почету, одобрению общественным мнением постепенно стало ведущей потребностью людей завершающего периода первобытно общинных отношений. Ради уважения соплеменников люди готовы были идти на все. Типичен в этом отношении австралийский миф об одном опытном охотнике, которому не повезло на охоте. Не желая возвращаться на стоянку с пустыми руками, он долго думал, как ему быть, и наконец, решил срезать мясо со своих ног и отнести соплеменникам как добычу. Увидев его тонкие окровавленные ноги, люди поняли в чем дело, а охотник от стыда превратился в птицу.

Жажда самоутверждения активизировала энергию индивидуалистических тенденций, с которой общество не способно было справиться, поскольку сами механизмы были направлены на формирование соответствующих типов личности. Племя не могло больше выполнять свою основную функцию, поддержание приоритета сознания мы, а новых механизмов массовизации сознания еще не было.

Отмеченный конфликт между потребностью общности в чувстве «мы», как основы ее сохранения и индивидуалистических тенденций, был не первым в процессе антропогенеза. Д.В. Ольшанский, опираясь на взгляды Б.Ф. Поршнева, о суггестивной роли речи в истории человечества пишет: «Получается, что постепенная индивидуализация деятельности и развитие зачатков индивидуального сознания требовали появления какого-то нового регулятора деятельности и инструмента массовизации психики. Слишком поспешная индивидуализация не могла быть адаптивной – в итоге просто распалась бы необходимая для выживания общность и поодиночке первобытные люди вымерли бы, не оставив следа. Не исключено, что научные дискуссии о том, куда же делись неандертальцы, как раз и связаны с тем, что эти первобытные люди забежали вперед на шкале психологической эволюции. Освободившись от инстинктов, индивидуализировав и специализировав деятельность, они не овладели речью. Индивидуализация их сознания шла по пути образного мышления, что подтверждается сравнительным анализом черепно-мозгового устройства. Можно предположить, что им не хватало механизмов, тормозящих поспешную индивидуализацию и облегчающих новую массовизацию, уже не на инстинктивной, а на речевой основе. Поэтому неандертальцы исчезли почти бесследно, а спустя несколько десятков тысяч лет места их обитания занял кроманьонец – уже почти современный человек, обладающий речью и, что важнее всего, развитыми лобными долями мозга – по Б.Ф. Поршневу, «органом внушаемости и торможения индивидуальности». Это, в общем, совпадает с данными современной нейропсихологии, в соответствии с которыми именно лобные доли являются центрами программирования поведения». (16,с.96-97)

Взаимоотношения общности и человека с самого начало складывались, по всей видимости, следующим образом: первобытный дикарь, прачеловек преследуемый неосознаваемым спроецированным страхом перед «они», вынужден был подавить в себе инстинкты «зоологического индивидуализма». Ю.И. Семенов в предисловии ко второму изданию своей книги « Как возникло человечество» пишет « Подавление полового инстинкта рассматривалось в ней как ведущий момент процесса обуздания зоологического индивидуализма. Но как выяснилось в дальнейшем, было неверно. Главным, решающим моментом процесса социогенеза было обуздание не полового, а пищевого инстинкта».(23,с.6). В данном конкретном случае не имеет принципиального значения, что преобладало в индивидуализме дикаря – половой инстинкт или пищевой. Важен сам факт, что становление человека было связано с подавлением индивидуализма и то, какую роль в этом процессе играли на разных этапах – первобытное стадо, община, род, племя, этнос, государство.

Культура древнейших периодов, выполняя функцию подавления животного начала в человеке, формировалась прежде всего как система запретов. При этом, на определенных этапах система запретов, или назовем их механизмами суггестии общности по отношению к своим членам, давала «сбой» и не могли сдерживать присущий человеку от природы зоологический индивидуализм «в культуре постоянно вспыхивают архетипы, архаические структуры сознания, поэтому развитие сознания, культуры представляется прерывистым полным попятных движений. (Межинститутский семинар по исторической психологии Одиссей, М.,1989, с.189-190)

Общество всегда стремиться подавить проявления индивидуализма или сдерживать его в определенных рамках. Наиболее узкие рамки индивидуализма наблюдаются в период первобытно – общинных отношений. Однако подавленный индивидуализм не был вытеснен, он сохранился в природе человека, и проявляет себя каждый раз, когда общество, в силу тех или иных обстоятельств, утрачивает способность сдерживать или направлять индивидуалистические тенденции людей, а так же в случаях чрезмерного усиления «мы». Если пользоваться терминологией Б.Ф. Поршнева то можно вывести определенную схему взаимодействия общества (любого) и человека. Общество вырабатывает определенные способы обуздания индивидуализма – суггестивные механизмы, на определенном этапе эти механизмы оказываются недостаточно эффективными и человек находит способы противодействия – контрсуггестия, однако в обществе как самоорганизующейся системе появляются новые, адекватные контрсуггестии способы воздействия на человека – контрконтрсуггестия. Более подробно о проблемах взаимоотношения человека и общества (этноса) мы остановимся в главе «Этнос как самоорганизующаяся система».

Таким образом, в коллективном бессознательном человека заложены архетипы «мы» - как защищенность, «они» - враги, источник опасности, архетипы «потребности в соответствовать» и индивидуализма, корни которого уходят в зоологический индивидуализм наших предков.

Механизм взаимодействия этих мощных пластов нашего коллективного бессознательного можно представить следующим образом: когда «мы» становится слишком сильным, активизируется архетип индивидуализма, который со свойственной ему энергией охватывает человека, его желания, стремления, поступки. Вырабатываются механизмы контрсуггестии направленные на ослабление суггестивного воздействия общности и ослабление массовизации сознания. Как, например, стремление к самоутверждению и престижу людей конца первобытнообщинных отношений и периода, который принято называть, военной демократией. Когда же индивидуализм становиться слишком выраженным, ослабевает сознание или чувство «мы», у человек появляется неосознаваемое ощущение незащищенности, что приводит к активизации соответствующие архетипы – «мы» и «соответствия». Такой подход дает возможность объяснить природу современных этнических процессов, как в коллективистических так и в индивидуалистических культурах.

В последние десятилетия наблюдается рост национального самосознания или этнической идентичности в благополучном, и относительно бесконфликтном Западе, конфликтологи и этнопсихологи пытаются объяснить это явление процессами глобализации и унификацией культур. Тем, что «человечество не желает стричься под одну гребенку, надевать стандартную этническую униформу, вкусив от безнациональной гомогенности, тянется к этнической дифференцированности. Эта дифференцированность не что иное, как имунная, защитная реакция на гомогенность, на стандартизацию жизни, если та даже шла ненасильственным путем» (26). Оставляя данную, достаточно распространенную точку зрения, без комментарой, хотелось бы только заметить, что, несмотря на тягу к «этнической дифференциации» и не желания «стричься под одну гребенку» Европа стала объединяться.

Создание Единого Европейского Союза, с точки зрения предлагаемой гипотезы можно объяснить двумя причинами, первая, видимая, после развала СССР, когда противостояние двух супердержав закончился, у Европы появился образ «они» в лице США затрагивающий ее интересы. Вторая причина в том, что народы Европы относятся к индивидуалистической культуре, с индивидуализированным сознанием «я». Сильное сознание «я», как мы уже отмечали, предполагает ослабление чувства «мы», что дает возможность интеграции народов. Так, например, 50% французов, итальянцев и немцев граждан Швейцарии считают себя швейцарцами, несмотря на этнические различия. Из французских басков, только 25 % считают себя басками, а остальные басками – французами или французами. В Австрии все больше людей разных национальностей считают себя австрийцами. Ни в одной из Восточных стран, которые относятся к традиционной, коллективистической культуре, такие процессы не наблюдаются.

В то же время, для современной Западной цивилизации характерен и рост этнической идентичности, который согласно предложенной гипотезе, также связан с ростом индивидуализма в сознании «я».

Таким образом слабое сознание «мы» лежит в основе интеграционных процессов в Европе, и сильное индивидуалистическое «я» определяет процессы этнической поляризации, как например в Канаде между англо-, и франкоязычными (англофонов и франкофонов).

Существует, по всей видимости, некая закономерность, сформировавшаяся в процессе социогенеза и закрепившаяся в коллективном бессознательном человечества, согласно которой слишком сильная массовизация сознания, или слишком сильное «мы» ведет к «пробуждению» природного индивидуализма человека и, как мы говорили, появлению контрсуггестивных процессов в обществе.