Экзистенциальное априори как горизонт опыта

Термин «горизонт», от греческого horos, означающего границу или предел, в современном употреблении отличается от понятия границы вообще своим основным указанием на индивидуальный кругозор. То есть горизонт — это горизонт для кого-то. Говорить о горизонте опыта значит говорить о пределе полноты значения, которая является результатом самого опыта, рассматриваемого отдельно от любого большего, более всеобъемлющего опыта. Я здесь не говорю о горизонте объекта моего опыта, который в случае, скажем, восприятия есть смутно постигаемая глубина или край нечеткого восприятия ¹⁴. Горизонт объекта опыта — это нечеткий объект. Горизонт опыта — это неопределенное значение. Если я бегу к дереву, чтобы укрыться от внезапного дождя, дерево, которое я получаю в опыте, «частично пронизано, частично опоясано»¹⁵ смутным опытом восприятия других объектов — холмов вдалеке, автомобиля, припаркованного вдоль дороги, даже, возможно, самого дождя. Дерево — это фокус опыта, и его горизонт — это также то, опыт чего является опытом, каким бы не полностью очерченным этот горизонт ни должен с необходимостью быть. Если мы, однако, говорим о горизонте самого опыта, а не его объектов, мысль нужно формулировать иначе. Дерево для меня означает укрытие, и опыт быть укрытым деревом имеет свой собственный особый вид горизонта, который следует отличать от горизонта объекта, дерева. Этот опыт тоже «частично пронизан, частично опоясан» опытом, возможно, быть укрытым зонтом, крышей; быть укрытым от солнца или от ветра; быть защищенным, быть спрятанным и так далее. Мы можем, следовательно, говорить об объективном горизонте и опытном горизонте.

¹⁴ Husserl, Ideas, trans, by W. R. Boyce Gibson (London, 1952), p. 102.

¹⁵ Loc. cit.

Зоннеманн представляет еще один аспект понятия горизонта:

Подобен горизонту, однако, не только контур поля зрения в точке пересечения с фокусом [феноменальный горизонт], но также и его боковые контуры в их удаленности от фокальной оси, по направлению к которым поле зрения постепенно теряет яркость. Роговые ободки оправы наших очков, которые обходит фокус, в этом смысле тоже подобны горизонту именно в своей близости; даже более подобен горизонту [а кроме того, и ближе] для нашего зрения контур самого глаза ¹⁶.

¹⁶ Sonnemann, p. 195.

Здесь Зоннеманн говорит нам, что если мы понимаем горизонт как предел индивидуального кругозора, тогда необходимый неизменный предел, тот, на котором в любом случае невозможно сфокусироваться, есть структура того, что делает возможным кругозор. Наш феноменальный фокус может перемещаться; то, что однажды было горизонтом, может стать фокусом, и часто то, что было фокусом, может стать горизонтом. Но то, что делает возможным само видение, не может стать фокусом видения. В «Критике чистого разума» время в этом смысле — это горизонт интуиции, а трансцендентальные схемы — это горизонт опыта. Не кантовские категории, поскольку они — формы мышления и соответствуют, в метафоре о глазе, самому глазу. Именно трансцендентальные схемы соответствуют «контуру глаза», т. к. они являются необходимыми определениями категорий в отношении времени. Мы можем говорить о горизонте индивидуума, понимаемого таким образом, как о трансцендентальном, поскольку он представляет собой предел опыта в смысле определения возможностей опыта для индивидуума.

Эти два аспекта понятия горизонта объединены в экзистенциальном априори, которое можно назвать «трансцендентальным опытным горизонтом». Это несколько непривлекательное выражение просто означает, что конечный предел опыта индивидуума есть тот главный смысловой контекст, который делает возможным его опыт. Этот главный смысловой контекст есть экзистенциальное априори. Сейчас логично провести конкретное сравнение с фрейдовским применением понятия бессознательного.

В качестве примера психоаналитической процедуры в этой связи мы можем привести, очень упрощенно и схематизировано, ту группу невротических реакций, в которых наличное нарушение каузально связывается с прошлым травматическим опытом. Здесь мы ограничиваемся теми случаями, когда событие переживается как травматическое, потому что определенные импульсы, до сих пор подавленные, угрожают прорваться в сознание, это особый случай тех переживаний, где непреодоленные и непреодолимые доли внутреннего возбуждения приводят к нарушению равновесия. Мы уже представляем себе, как Daseinsanalyse дополняет такое психоаналитическое описание. Для Daseinsanalyse травматическое переживание — это переживание, в котором значение события для индивидуума противоречит или, точнее, «выходит за пределы» трансцендентального горизонта; то есть всеобъемлющий смысловой контекст, каковым является экзистенциальное априори, делает возможным опыт, который ведет к отрицанию самого себя. Пример Бинсвангера о происшествии на катке иллюстрирует это ¹⁷. В этом случае экзистенциальное априори. — это категория непрерывности; « Все, что делает мир значимым, подчинено господству одной этой категории»¹⁸. Потеря каблука на катке переживается как разрыв в непрерывности, и таким образом экзистенциальное априори (которое есть именно это Dasein) приводит к противоречию с самим собой, и, следовательно, к отрицанию и противоречию с его миром, и, следовательно, к закрытию этого мира, к обмороку.

¹⁷ Binswanger, «The Existential Analysis School of Thought», in Rollo May, Ernest Angel, and Henri F. Ellenberger (eds.), Existence, p. 203.

¹⁸ Loc, cit.

Согласно психоанализу, это травматическое переживание является причиной фобии, в которой пациентка испытывает неконтролируемый приступ страха всякий раз, когда каблук ее ботинка кажется плохо закрепленным или когда кто-либо дотрагивается до ее каблука или даже говорит о каблуках ¹⁹. (Ее собственные каблуки должны быть крепко прибиты к подошвам.) В такие моменты, если она не может вовремя убежать, она падает в обморок. Для психоанализа причинную связь между происшедшим ранее инцидентом на катке и нынешней фобией следует искать в бессознательном. А, происшествие на катке, есть причина В, нынешней фобии. Фобия, связанная с каблуками, проистекает из бессознательного отождествления, раннего и позднего, происшествия на катке со страхом разлучения с матерью. Воспоминание о травматическом событии поэтому, возможно, подавлено; нынешние приступы страха и обмороки можно объяснить, только прибегнув к помощи представления о продолжении существования этого воспоминания в бессознательном.

¹⁹ Loc. cit.

Daseinsanalyse, однако, сформулировал бы это так: узость трансцендентального опытного горизонта не может допустить значения, которое этот самый горизонт придает происшествию на катке. Следовательно, «подавлено» не воспоминание о том событии, а его значение. Горизонт, в котором теперь живет пациентка, по-прежнему не может допустить такое значение, разрыв в непрерывности; и таким образом, закрытие мира посредством обморока остается единственным способом сохранить этот горизонт, не отказываясь от какой бы то ни было свободы, оставшейся в рамках этого горизонта. Таким образом, оказывается, что не Л — причина 5, но скорее, что нынешний горизонт не менее ограничен, чем прошлый, и поэтому значение А по-прежнему не может быть допущено. Происшествие на катке является травматическим из-за того, чем горизонт является теперь; и, следовательно, именно 5, нынешнее состояние пациентки, — причина А.

Связь между прошлым инцидентом и нынешней фобией в самом деле не осознаваема, но только в таком же смысле, что и «человек, который совершает по ночам налет на холодильник... не осознает того, что наблюдатель может назвать его прожорливостью...»²⁰. Экзистенциальное априори непрерывности у пациента проживается и, следовательно, как подобное горизонту контура глаза, находится не в фокусе внимания. То, что категория непрерывности «заключает в скобки», находится в фокусе внимания, в то время как сама категория находится так близко от нее, познающей, что ровно до тех пор, пока ее бытие-в-мире определяется этой категорией как ее [пациентки] концептуальным фокусом, ее фокус внимания, всегда требующий известного чувства непохожести, чтобы быть объектом фокального внимания, должен обходить — выходить за пределы — эту категорию как возможное постижение ее мышления ²¹. Только путем создания нового, большего горизонта может это значение стать осознанным, терапевтическая цель, которая отступает от классического психоаналитического акцента на то, чтобы довести неосознаваемое до сознания, как на само по себе эффективное «лечение». Что добавляет это «философское» понятие горизонта к пониманию невроза? Его ближайшая цель состоит в том, чтобы подчеркнуть сомнительность строгих от-прошлого-к-настоящему причинных связей, на которые первоначально делал акцент психоанализ. Ибо горизонт существует во времени, и то, что с точки зрения наблюдателя было в прошлом, является настоящим в рамках трансцендентального горизонта. Экзистенциальное априори делает возможным влияние прошлого на настоящее; связь нынешнего индивидуума с его прошлым сама по себе не детерминирована этим прошлым, а детерминирована горизонтом, в рамках которого он переживает и настоящее, и прошлое.

²⁰ Sonnemann, р. 194.

²¹ Перефразировано из Зоннеманна, р. 195.

Итак, трудность — именно та, с которой мы встретились в случае незаконного захвата психоанализом принципа строгой причинности: чтобы утверждать, что знаешь, что В — следствие А, нужно быть в состоянии вывести из объективно данного А, что его следствием будет [а не было] В, требование, которое психоанализ никогда не выполняет, поскольку все его толкование, даже его «знание» А, наоборот, определяется его знанием В как исходного факта. Как принимающее участие в нынешнем состоянии пациента [В], его собственное мнемоническое знание об А объективно является частью этого исходного факта; но это означает, что как раз объективно никогда нельзя распутать знающего и знание. То, что каузально никогда не сводится ни к какому состоянию своего прошлого, тот, с кем соотносится его собственная внутренняя история жизни, кто существования, запоминает, до размышления, то, что равносильно полному изменению «причинности» — полному изменению объективного функционального порядка генетических эволюции как процессов: в феноменальном времени не детская травма А есть причина симптоматической картины взрослого В, связь, которую здесь может установить только мнемоническое размышление как феноменальная причинность со всеми ее обманчивыми скрытыми смыслами, которые мы рассматривали ранее. Напротив, то, что есть А, полностью детерминировано нынешним состоянием существования [J5]; ибо бытие изначально предполагает наличие, а что здесь есть в наличии от А, кроме воспоминания, которое как таковое полностью принадлежит В²²?

²² Sonnemann, p. 233.

С большей уверенностью это понятие горизонта дает нам право говорить о первой «причине» самого травматического переживания, в то же время оставаясь верными феноменологическому предписанию не позволять никаким заранее созданным теориям придавать данным форму. Психоаналитик должен объяснять первоначальную травму с помощью теории инстинктивных потребностей и фрустраций в раннем детстве. Daseinsanalyse, с другой стороны, подходит к такой проблеме следующим образом:

Мы должны, следовательно, не объяснять возникновение фобии чрезмерно сильной «доэдиповой» привязанностью к матери, но, скорее, ясно представлять себе, что такая чрезмерно сильная связь ребенка с матерью возможна, только если исходить из посылки о проекте мира, основывающемся исключительно на связанности, сцепленности, непрерывности. Подобный способ переживания «мира» — который всегда предполагает подобную «тональность» [настроенность, Gestimmtheif] — не должен быть «сознательным»; ¹ но мы также не должны называть его «бессознательным» в психоаналитическом смысле, т. к. он — вне сопоставления этих противоположностей. В самом деле, он не относится ни к чему психологическому, но относится к чему-то, что только делает возможным психическое явление ²³.

²³ Binswanger, «The Existential Analysis School of Thought», op. cil., p. 204.

Ни потеря каблука, ни фантазии о чреве и рождении не являются «объяснениями» возникновения фобии. Скорее, они стали такими значимыми потому, что держаться за мать значило для существования этого ребенка — что естественно для маленького ребенка — держать в руках мир. Кроме того, происшествие на катке приобрело свое травматическое значение потому, что в нем мир вдруг изменил свое лицо, открылся со стороны внезапности, чего-то абсолютно иного, нового и неожиданного. Для такого в мире этого ребенка не было места; оно не могло вписаться в ее проект мира; оно, так сказать, всегда оставалось снаружи; с ним нельзя было справиться. Другими словами, вместо того чтобы быть принятым внутренней жизнью так, чтобы его значение и содержание могли быть впитаны, оно появлялось и появлялось снова и снова, не имея никакого смысла для существования, в вечно повторяющемся вторжении Внезапного в неподвижность мировых часов ²⁴.

²⁴ Ibid., pp. 204—205.

Понятие горизонта дает нам возможность феноменологически говорить о том, что Гуссерль называл феноменологическим Ничто. Оно дает нам эту возможность, показывая, с точки зрения сознания, отношение опыта к тому, что делает возможным опыт, отношение отдельного значения к тому, что является основанием этого значения.

Понятие горизонта никоим образом не может заменить понятие бессознательного. Если бы оно выдало себя за объяснительный принцип, его справедливо осудили бы как неудачное перефразирование мощного теоретического представления. Но если мы стремимся понять мир индивидуума, как он сам переживает его; и если мы обнаруживаем, как это и происходит, что основной элемент этого мира должен по необходимости ускользать от фокуса опыта таким же образом, как трансцендентальное основание должно априорно ускользать от фокуса опыта, метафора горизонта превосходно описывает то, как переживается это трансцендентальное основание.