Философия провиденциализма.
Появление первого «Философического письма» произвело необычайный эффект на современников П. Я. Чаадаева, и это неудивительно, ведь в нем философ высказал критические мысли относительно России и ее роли в мировой истории. Однако история не была центральной идеей сочинения, соседствуя с религиозной стороной воззрений Чаадаева, в связи с чем его считают родоначальником христианско-провиденциалистской методологии в русской философии2. Следует отметить, что русская религиозная философия, начало которой было также положено Чаадаевым, по духу является не православной, а скорее антиправославной, но все же остается в лоне христианства.
Ключевым понятием философии Чааадаева является «вержение» - сила, движущая материю и определяющая человеческую мысль. Эта сила исходит от Бога и определяет развитие природы и прогресс в жизни человечества. «Совершенно не понимает христианства тот, кто не видит, что в нем есть чисто историческая сторона»,3 из которой, по мысли Чаадаева, можно увидеть все, что христианство дало и даст людям в будущем. Таким образом, вся историософия Чаадаева пропитана христианоцентризмом, в связи с чем он придерживается идеи об абсолютной истине. По Чаадаеву невозможно существование нескольких равноценных способов существования человека, нации, но европейская католическая цивилизация осуществляет прогресс, а значит, более приближена к Божественному закону. Все остальные народы, которые не являются образцом прогресса, пребывают в застое, пока Провидение не назначит им роли. Однако же, такое состояние тоже объясняется самим провидением, поскольку нет в истории событий бессмысленных и народов, не имеющих какого-то предназначения.
Место России в историософии Чаадаева.
Чаадаев видит в истории определяющее значение как для настоящего, так и для будущего народов. Образец для сравнения он находит в прошлом европейских держав, восхищаясь их «периодом бурного волнения», когда молодые народы Европы были подвержены варварским войнам, из которых вынесли яркие воспоминания и героические моменты истории. В прошлом России он таких брожений не находит и делает вывод о тусклости и идейной неплодотворности народа. Такой взгляд не мог оставить равнодушными современников Чаадаева, резко расходясь с официальной точкой зрения на историю России как наполненную яркими событиями, разнообразную и сулящую грядущее величие. Впрочем, такое несогласие было вполне оправданным, поскольку теория Чаадаева действительно не содержала истинного знания о России, но только представления Петра Яковлевича о ней.4 Однако затем Чаадаев реабилитирует положение России, говоря о преимуществе отсталых народов перед цивилизациями, отягченными грузом наследия: этим народам проще принять достижения развитых цивилизаций без прохождения всего того сложного пути, которым их можно было достичь.
Но прежде Россия должна вернуться в лоно истинного христианства, от которого она отошла, попав в зависимость от Византии и таким образом замкнувшись в религиозном обособлении. Другими словами, Чаадаев склонялся к католическому христианству, и причин для этого он называл несколько. Во-первых, принятие православия оторвало Россию от западноевропейской цивилизации, сделав ее жертвой татаро-монголов и лишив возможности развиваться в едином процессе и вкушать его плоды. Во-вторых, несмотря на все свои отрицательные стороны, институт папства казался Чаадаеву единственным учреждением, объединяющим христиан.
Какова же роль России в общей истории человечества? Ответ на этот вопрос в полной мере формируется Чаадаевым уже в зрелом периоде его творчества. Судьбой России стало существование вне Запада и Востока, без действительной причастности к получению плодов европейской цивилизации и христианской истине вообще. Будучи без опыта, Россия лишь подражала Европе и заимствовала ее достижения. Но по Чаадаеву такое заимствование может быть лишь внешним, поскольку не подразумевает под собой проделанной западными народами работы, а значит заимствующий народ не проникается духом взятого плода. Следовательно, русскому народу нужно проникнуться духом истинного европейского христианства, который, по мнению Чаадаева, и лежит в основе всего их прогресса. Чаадаев называет это приобщение «оживить свою веру», то есть изменить саму нравственно-этическую составляющую духа России. Можно сказать, что после этого пункта размышлений философа в его взглядах произошло резкое изменение: теперь Россия из прибедненной нации без собственных идей превращается в уникальное событие на мировой арене, которому уже вовсе и не нужно гнаться за чужими достижениями, а следует обратиться к собственной сути, понять ее и осуществить замысел провидения. Замысел же этот изначально поставил Россию вне Запада и Востока, дав ей возможность наблюдать за происходящими процессами и принимать новые мысли. Постепенно Чаадаев высказывает еще одну свою мысль, которая практически противоречит предыдущим воззрениям: он признает за православной церковью ее самобытность и провозглашает ее способность вложить новую духовность в христианство и оживить тело католической церкви. В 1837 году Чаадаев пишет «Апологию сумасшедшего», в которой формулирует три задачи, предназначенные провидением для России. В будущем, по мнению Чаадаева, Россия должна «дать миру какой-нибудь важный урок» и в каком-то смысле стать интеллектуальным и духовным центром мира. Задачи же русской нации, постулируемые философом, звучат так: «решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество». Эти мысли философа в полной мере впоследствии переняли славянофилы.
Философские взгляды Чаадаева воспринялись как славянофилами, так и западниками, настолько объемлющей оказалась его мысль. Западники разделяли идею Чаадаева о необходимости приобщения России к плодам европейской цивилизации, но не приняли ее религиозную составляющую, выраженную в воззрении Чаадаева на католическую церковь как единственно истинное христианство. В свою очередь, славянофилы обратили внимание на идеи о предназначении России, но опять же резко оценили критический взгляд Чаадаева на византийские корни русского православия. То, что в православной традиции понималось как сохранение изначальной идеи христианства, изображено Чаадаевым как закостенелость и мертвая замкнутость, в то время как католические изменения догматов и «подгонка» их под нужды социальной жизни понимались им как «процесс вызревания» той самой идеи, которая когда-то была сообщена человечеству Христом.
Взгляды Чаадаева от его первого «Философического письма» к «Апологии сумасшедшего» претерпели разительные изменения. Если в первом письме он нападал на Россию, обвиняя ее в беспамятстве, варварстве и отделении от живой истории Запада, то в его зрелом творчестве мы видим особую роль
России в мировом историческом процессе. «Неприкаянное» положение русской нации оказывается следствием провидения, а сама Россия приобретает необычайный смысл для всего человечества. Также изменились взгляды Чаадаева относительно православия в сравнении с католицизмом: аскетизм, чистота и смирение русского православия оказываются теми особенностями, которые наставляют Россию на путь исполнения ее провиденциального долга перед человечеством.
Таким образом, в своей системе Чаадаев изобразил исторический путь России как продвижение от бесславного прошлого через атопическое настоящее5 к потенциальному великому, но утопическому будущему.