Лекция I. Историографическая революция: общая характеристика

Историографическая революция последней трети XX в. органически связана с преодолением общего кризиса историзма, поставившего нашу профессию на грань выживания как научную дисциплину, способную давать адекватное знание о прошлом. В общественно-историческом сознании была восстановлена великая связь времён, открывшая возможность постижения закономерностей движения истории. Становление «новой научной истории» являлось многоплановым процессом, в котором сплелись различные нити совершавшихся в науке перемен. Очерченные школой «Анналов» контуры «новой истории» получили своё развитие в модернизации теоретико-методологических основ западной историографии, совершавшейся под знаком двух «ренессансов» - К. Маркса и М. Вебера, а также неопозитивистской философии истории. Вместе с ней возрождалось убеждение в научной и социальной значимости исторического познания, определявшей выдающееся место истории в системе общественных и гуманитарных наук. История вновь возвращала себе статус дисциплины, способной давать научное знание о человеческом прошлом и вследствие этого быть необходимой для современности.

Но это не было реанимацией господствовавшей в XIX в. парадигмы истории. Между этой последней и «новой исторической наукой» стоял опыт XX в., отразившийся как на её эпистемологических основаниях, так и на общем облике. На смену «эпистемологической невинности» пришли острые дискуссии о природе исторической истины и путях её достижения.

12

Историческая наука утратила былую самоуверенность всезнайства, но, обогащенная реалиями XX в., обрела новое понимание человека в истории как её настоящего предмета. Провозглашённая основоположниками школы «Анналов» гуманизация истории обозначила магистральное направление развития «новой исторической науки». Именно в её рамках начался «антропологический поворот», ставший одним из знаковых признаков совершавшейся в науке революции, которая гуманизировала её природу.

Однако за «антропологическим поворотом» стояли прочные гуманистические традиции в изучении истории, одна из которых была заложена «Анналами». Вспомним знаменитую метафору М. Блока, уподоблявшего историка сказочному людоеду в его поисках добычи там, где пахнет человечиной ¹. Акцент на «человеческий стержень» истории составляет нерв историографической революции, проявляясь, однако, в различном обличье на разных её этапах.

1. Понятие историографической революции

Несмотря на то, что это понятие не получило широкого распространения в отечественной литературе, возьмём его в качестве исходного для характеристики современной историографической ситуации, так как оно наиболее адекватно отражает бурно протекающие в нашей профессии процессы. Добавим, столь бурно, что они носят лабильный и разнонаправленный характер. Поэтому всякая попытка содержательного определения понятия «историографическая революция» неизбежно будет относительной, отражающей время своего появления.

В отечественную литературу его впервые ввёл М.А. Барг. Указывая на потребность в интенсивной методологической рефлексии, возникшую в современной бурно развивающейся исторической науке, переживающей крутую ломку представлений о структуре предмета своего изучения, обновляющей исследовательский инструментарий и чутко реагирующей на сдвиги, совершающиеся во всей системе гуманитарного знания, он писал: «Мы не допустим преувеличения, если назовём перемены, происходящие ныне в научном арсенале исторической науки, историографической революцией» ¹.

13

Заметим, что из всего хода рассуждений М.А. Барга следует, что историографическая революция является по своей природе революцией методологической.

Несколько раньше аналогичную точку зрения высказал один из ведущих представителей американской «новой исторической науки» М. Кеммен. Подводя итоги её развития в 1970-е гг., он подчёркивал, что в это время «революция в методологическом сознании, конечно, произошла». Раскрывая её содержание, он пояснял: «Мы можем видеть её в потоке книг о том, как надо писать историю, в умножении новых журналов, рассматривающих методологические проблемы, в книгах и статьях, предостерегающих от большой самоуверенности части историков относительно их принципов и методов и в признании самой исторической методологии особой дисциплиной».

Присмотримся к его аргументации. М. Кеммен указывает на интенсивное заимствование нашей дисциплиной методов и теорий социальных наук, особо выделяя мощное влияние школы «Анналов» и распространение марксистского подхода в американских университетах, связывая с этим обращение к гуманистическим ценностям в оценке таких, например, социально-экономических процессов, как последствия индустриализации. В общем плане, продолжает он, произошёл явный сдвиг от описательной к аналитической, генерализирующей истории, сопровождавшийся быстрым ростом методологических новаций, развитием междисциплинарных исследований, выработкой строгой процедуры исторического исследования и т.п. Примечательным образом М. Кеммен связывает революцию в методологическом сознании с повышением социального статуса истории, акцентированием способности извлечения ею уроков из прошлого для современности. «Сейчас, - заключает он, - слишком много поставлено на карту в достижении точного изображения прошлого, чтобы отдавать это в руки неисторичным, мыслящим только настоящим лицам» ¹.

На связь революционных перемен в исторической науке с необходимостью повышения её теоретического уровня указывает другой известный американский историк Т.С. Хеймроу.

14

Он усматривает их важнейшие истоки в неадекватности традиционной методологии для понимания мира, в котором мы живём. Следствием этого стала утрата исторической профессией доверия общества. Поэтому последовал «внезапный рывок многих историков к социальным наукам», заставивший историю «вылезти из собственной шкуры». Итогом, заключает американский учёный, «была революция в исторической науке, более масштабная, чем когда-либо со времени её возникновения более 2000 лет назад» ².

Приведённые выше определения историографической (методологической) революции указывают в качестве её доминанты на сциентизацию исторической науки, выразившуюся в становлении «новой исторической науки». Но это означает, что они имеют силу только по отношению к её первому, «объективистскому» этапу.

Более широкое понимание историографической революции, охватывающее уже следующий ее этап, было очерчено В.М. Мучником и И.Ю. Николаевой. Усматривая доминанту процессов, происходивших в западной исторической науке 1970 - начала 1990-х гг., в стремлении преодолеть «односторонний сциентизм» и подчеркивая, что нынешняя историографическая революция протекает «под знаком культурантропологизма», они характеризовали ее как трансформацию дисциплины в направлении овладения ею целостной методологией анализа человека, его сознания и психики, его культуры в самом широком смысле ³.

15

Несмотря на кажущееся противоречие между приведёнными выше определениями, они не исключают, а, напротив, дополняют друг друга, отражая разные стадии историографической революции. Их простое сопоставление указывает на бурное течение составляющих историографическую революцию процессов, сопровождающееся резким усилением динамизма историко-теоретической мысли и вытекающего отсюда состояния неустойчивости историографической ситуации. На примере смены познавательных ориентации и метаморфоз социальной истории это убедительно продемонстрировала Л.П. Репина, показав, что в сфере историографической практики она сопровождалась и крупными успехами, и горькими разочарованиями ¹.

Эта череда побед и неудач, спрессованная в короткий временной промежуток и, добавлю, неоднократно повторяющаяся в более широком «историографическом континууме», составляет сущностную черту историографической революции, которая может быть означена как незавершённость составляющих её процессов, их возвратный характер и вытекающая отсюда неопределённость общей картины.

Эта черта присуща всем революциям, когда рушатся старые устои, но ещё не сложились, находятся в постоянном изменении и колебании те элементы нового, которым принадлежит будущее. Самое это будущее выступает в достаточно смутных очертаниях, что позволяет разным участникам революции по-разному его представлять. Разные силы, вовлечённые в революционный процесс, неодинаково интерпретируют как его текущее состояние, так и дальнейшие перспективы.

Невольно напрашивается параллель с предложенной американским науковедом Т. Куном концепцией научных революций, которые совершаются через смену господствующей в данной науке парадигмы. Причём такая смена не есть одномоментное событие, но представляет собою длительный процесс, одним из выражений чего является усиливающийся разрыв между эмпирическими данными науки и её теоретическими постулатами ².

16

Примечательное наблюдение в этой связи делает С.Г. Ким, которая на основании кропотливого изучения теоретико-методологических поисков немецких историков в контексте общего развития современной исторической мысли приходит к выводу о тщетности усилий, направленных на создание интегральной парадигмы истории по мере того, как программные заявления уступают место историографической практике. «Нельзя не отметить, - констатирует она, - растущего скептицизма по отношению к самим притязаниям на глобальное постижение социального» ³.

Возвращаясь к общей характеристике историографической революции как особого случая революции в науке, заметим, что в этом разрыве между эмпирическим уровнем науки и его теоретическим обобщением ярко проявляется типическая черта всякой революции - расхождение между её программными установками и революционной практикой. Последняя существенно корректирует теорию, вынуждая подчас вносить в неё весьма радикальные концептуальные изменения. Вследствие этого революционный процесс всегда сложнее, запутаннее, противоречивее всякой теории, во имя которой он совершается.

Разумеется, нельзя абсолютизировать сходство между историографической и социальной революциями. Это - явления разного порядка. Вместе с тем социальная революция может рассматриваться как своеобразная модель всякого революционного процесса, помогая постичь его закономерности. Если говорить об историографической революции, то к их числу следует отнести её стремительность и вытекающую отсюда многоэтапность, предполагающую быструю смену историографической ситуации, настолько быструю, что любой разделяющий их рубеж будет носить достаточно условный характер. Тем более, что разрыв с предыдущим этапом, каким бы радикальным он ни казался, никогда не носит тотальный, всеобъемлющий характер. Всегда сохраняется момент преемственности, сообщающий всему развитию исторической мысли, даже в период переживаемых ею бурных потрясений, определённую поступательность.

С другой стороны, он «смазывает» чёткие очертания составляющих историографическую революцию этапов, каждый из которых представляет клубок разнонаправленных историографических явлений, выражающих различные тенденции развития исторической мысли.

17

И хотя каждый из них имел определённую доминанту, дававшую ему своё название, он может быть осмыслен с учётом сопутствующих ей противостоящих тенденций.

Вследствие динамизма совершающихся во всех сферах исторического знания метаморфоз историографическая ситуация обнаруживает крайнюю неустойчивость, что придаёт историографической революции особый драматизм. Разительные примеры тому мы находим во французской историографии в трансформации взглядов второго и третьего поколения школы «Анналов», в особенности в научной судьбе Ф. Броделя, рассмотренной во втором выпуске книги. Избранный в зените своей славы почётным доктором ряда европейских и американских университетов, именовавшийся на своей родине «князем истории» и даже «человеком, изменившим ход истории», он уже на рубеже 1960-1970-х гг. в пору увлечения микроисторией был низвергнут со своего пьедестала. «Эпопея короля Броделя» была отторгнута, и его ниспровержение означало приход к руководству «Анналов» третьего поколения с иными концептуальными установками. О нём пойдёт речь дальше, а сейчас только замечу, что в его рамках бег времени стал ещё стремительнее: драматические метаморфозы в своих взглядах переживала уже не только школа «Анналов» в целом, но и отдельные её представители.

Такие метаморфозы не носят модный или, тем более, конъюнктурный характер. Они отражают динамику историографической революции, обусловливающую нестабильность составляющих её процессов и, соответственно, положения её выразителей на уровне как исторической теории, так и исследовательской практики. Быстро меняются имена героев революции, и буквально лишь единицы, подобно М. Блоку, сохраняют на всех этапах непререкаемое значение её символа ¹.

18

Столь же быстро, опять-таки, пожалуй, за исключением трудов М. Блока, утрачивают своё эвристическое значение имевшие некогда шумный успех книги. Недаром тот же Ф. Бродель, отмечая, что историю постоянно нужно переписывать, она «вечно находится в стадии становления и преодоления самой себя», с явной горечью добавляет: «Поэтому я не думаю, что книги по истории, которые мы пишем, сохранят всё своё значение в течение десятилетий. Нет книг, написанных раз и навсегда, и все мы это знаем» ².

Отметим двоякое значение этой неустойчивости. С одной стороны, она облегчает флуктуацию смелых подходов, инновационных проектов, исследовательских стратегий, радикально изменяющих традиционные способы историописания. В это бурное время историки буквально фонтанируют новыми идеями, меняющими облик науки, её концептуальные основания. Вместе с тем в таком бурлящем котле, по определению, невозможно создание общепринятой парадигмы истории.

На пороге нынешнего столетия сообщество историков не только не выработало единое представление о природе и задачах своей науки, равно как и способах их достижения, но и демонстрирует различные, подчас диаметрально противоположные, подходы к самой формулировке этих задач. Но это означает, что, успешно преодолев «кризис основ», современная историческая наука продолжает переживать кризис методологический, как закономерный элемент всякой научной, в том числе историографической революции. С ним связаны многие её впечатляющие достижения в сфере теоретико-методологических поисков, сопровождающиеся стремительным расширением «территории истории» за счёт появления всё новых исторических субдисциплин.

Но они же ведут к дальнейшему углублению методологического кризиса, поскольку полученные научным сообществом новые результаты не ведут к созданию общепринятого парадигмального образа науки. Приходится согласиться с одним из самых авторитетных историков нашей науки Г. Иггерсом, указывающим, что в настоящее время «имеется множество исследовательских стратегий», вдобавок нередко остро конкурирующих между собой, но отсутствует единая парадигма истории ¹.

19

Не будем, однако, торопиться придавать этому суждению значение окончательного приговора. Скорее его можно рассматривать как фиксацию современного состояния исторической науки, порождённого продолжающейся историографической революцией, иными словами, как её промежуточный результат. Между тем согласно концепции Т. Куна логика научной, в данном случае историографической, революции в конечном итоге ведёт к преодолению кризиса и складыванию новой парадигмы науки.

Нащупывается ли эта логика в нашем случае? По существу всё содержание книги представляет собою развёрнутый поиск утвердительного ответа на этот вопрос. Пока же вкратце отметим лишь некоторые плоды историографической революции, просматривающиеся в её беге. В их числе гуманизация истории и утверждение органически связанного с ней междисциплинарного подхода в изучении человека во всей его многомерности и социальных связях; признание объективно-субъективной природы исторического познания, способного продуцировать общезначимую, вероятностную истину, возрождение в историческом сознании великой связи времён и вытекающей отсюда необходимости повышения социального статуса истории, её активного вторжения в жизнь.

Особенно выделим наличие преемственности в развитии теоретико-методологических оснований исторической науки. Каким бы радикальным в методологическом сознании ни казался разрыв с прошлым, он никогда не был абсолютным. «Новые подходы» вырастали на почве «старых», включая в себя в опосредованном или снятом виде некоторые их существенные компоненты. Элемент преемственности вносит некоторое стабилизирующее начало в бурный процесс революционных преобразований в науке, сообщая ему определённую поступательность. Трудно переоценить значение этого, так как в противном случае историографическая революция распалась бы на ряд дискретных процессов, утратив своё качество целостного явления, подчиняющегося в своём развитии известной внутренней логике. При всей кажущейся хаотичности периодических приливов и откатов, при всей динамичности изменений научных предпочтений и связанных с ними упований на создание интегральной парадигмы истории, историческое предприятие как интеллектуальное сообщество изучающих прошлое профессионалов продолжало сохраняться и в долговременной тенденции укреплять свои позиции в обществе.

20

Таким образом, методологический кризис, составляющий неотъемлемый компонент историографической революции, рельефно выражающий её идейно-теоретическую неравновесность и разнонаправленность, вместе с тем скрывает за сумятицей методологических приоритетов и исследовательских практик определённую логику развития исторической мысли в последней трети минувшего столетия. Тем самым мы получаем возможность вычленить её основные этапы, совпадающие с этапами историографической революции. Обратимся к их характеристике, проясняющей её периодизацию.