Учение о двух «градах»

Неизмеримо более важной по своим последствиям ему представлялась борьба между двумя могущественными и непримиримо враждебными, силами — верой и неверием, борьба, в которой решаются судьбы человечества. Олицетворением этих сил служат два «града» — «град божий» и «Град земной» *. Их синонимами являются: Град * Оба «града» выходят за пределы земного мира: «Град божий» включает ангельскую общину на небесах, «Град земной» — восставших ангелов, находящихся в аду. «Град земной» возник после грехопадения Адама. И хотя с тех пор число «граждан» «Града божьего» возросло, однако его по-прежнему намного превосходит численность «граждан» «Града земного». небесный и Град земной; Град вечный и Град временной; Град бессмертный и Град смертный; Град Христа и Град дьявола; Община благочестивых и Община нечестивых.

Выше отмечалось, что с возникновением христианства произошел решительный сдвиг — в сравнении с языческой античностью — в мироощущении человека (81. 2 сл.).. Оттеснив на задний план Вселенную, оторвав его чувства и помыслы от природы, христианство, пусть в форме доктрины насквозь мистифицированной, буквально окунуло его в мир истории. С этих пор и с течением времени все более непреложной становилась кардинально важная в процессе формирования европейской культуры истина: раскрыть смысл человеческой драмы можно лишь одним-единственным путем — вчитываясь в человеческую тысячелетнюю историю. И хотя это заключение уже содержалось в христианском видении истории, оно дожидалось долгие столетия, чтобы быть вылущенным из мистики веры и предстать в его рациональном выражении. В этой истине и состояло то новое и фундаментально важное, что свершилось в области историзма на рубеже между классической древностью и средневековьем. Предпосылкой для этого фундаментального сдвига в смене самого типа исторического сознания явилась интерпретация в христианском мировидении категории времени. Повышенное внимание к содержанию этой категории в раннехристианской литературе уже давно отмечено исследователями. Отмечена также связь между исторической ситуацией начала У в. и актуализацией этой проблемы. Единственное, что, за небольшими исключениями, остается обычно вне поля зрения,— это вопрос о связи между представлениями о времени, фиксированными в раннехристианской литературе, и особенностями христианской* «идеи» истории (ср. 82). Между тем вся специфика этой «идеи» раскрывается в раннехристианской литературе, и прежде всего в анализируемом труде Августина в связи с категорией времени и через нее. Подведем некоторые итоги. В ходе проделанного нами анализа мы смогли убедиться в том, что «Град божий» содержит не философию истории, а ее теологию, т. е. историю, рассмотренную сквозь призму догмы христианства. Неудивительно, что термин «история» раскрывается Августином главным образом как повествование о деяниях господа, т. е. как священная история. Что касается так называемой истории светской («профанной»), то она сама по себе не представляла для него интереса, так как лишена внутреннего смысла. Со своей стороны вера не нуждается в какой-либо почерпнутой из мирской истории аргументации. Она есть тайна, мирская история не способна ее ни раскрыть, ни подтвердить. Даже в тех небольших отступлениях, в которых можно усмотреть обращение к событиям истории мирской, сообщения о них даны в смысловом контексте истории как «откровение», вне его они бессмысленны. Только священная история раскрывает конечные причины и значение событий истории мирской. Священная история — это вовсе не поток, а совокупность моментов, в которых провидению угодно было «раскрыть» «божественный смысл» исторических судеб человечества. Иначе говоря, речь идет об одной-единственной человеческой истории, но которая, во-первых, развертывается в двух планах — смысловом (в сфере небесной) и событийном («деяния») и, во-вторых, состоит из двух родов принципиально отличных «деяний» — человеческих и «божественных» (хотя и над первыми — «воля божья» — вечно витающая и проявляющая себя сила). Этим и определяется решающее значение идеи божественного промысла для постижения особенностей того типа историзма, который столь отчетливо представлен в «Граде божьем». Августин возвысил историю, но не обосновал ее логику. Он показал, как можно понимать историю, но оставил без внимания вопрос, как следует ее историографически организовать. Превращение бога — в форме провидения — в движущую силу истории по сути означало, что исторический процесс есть нечто внешнее по отношению к человечеству (88). Вместе с тем высшее бытие чрезмерно абстрактно и транс- цендентно для реакции на эмпирический ход истории. В его вечной тождественности самому себе провидение столь высоко приподнято над этой историей, что непонятно, как оно может участвовать в ней. Отсюда столь слабое внимание Августина к вопросу о внутри- мирском проявлении провидения в форме прогрессирующего его раскрытия в ходе «профанной» истории. В заключение заметим, что максима «нет ничего нового под солнцем», по мнению Августина, имеет силу только применительно к природе. Все то, что находится в истории, подчинено изменениям. Именно поэтому история не может служить аргументом в вопросах веры. Только та, в общем небольшая, часть человечества, которая составляет «Град божий», т. е. живущая во времени, но не порабощенная им, и совершает в истории восхождение к «Граду небесному», и длится оно до тех пор, пока «последний из святых» не достигнет необходимого духовного состояния (DCD, XVII, 16). Августин не знает истории христианства, поскольку для него само христианство есть история. В сравнении с абсолютной новизной воплощения Христа ничего действительно нового уже не может случиться. Однако в рамках этого положенного предела оставалось еще много места для движения истории. Но опять-таки во всех случаях речь идет о священной истории, т. е. о сфере духа. Что же касается истории светской, и в частности области институтов, знания, техники (machinamentum), то Августин никакого прогресса здесь не замечал и не предвидел. Взгляд на историю, унаследованный средними веками от раннехристианской традиции, оказался наиболее неприступной частью средневековой системы воззрений в целом. Он удерживался еще долгое время после того, как другие части этой системы уже лежали в развалинах. «Ясность» исторической картины мира и человека в нем служила важным подспорьем в ориентации средневековой исторической мысли. Освободившись от античных представлений о сложности бесконечного времени, колоссальных циклических движений и вселенской глубины изменений, она могла фиксировать свое внимание на более ограниченном во времени и пространстве ареале, и прежде всего ареале человеческой судьбы. Схема истории, изложенная Августином, снабдила средневековое мышление масштабом и шкалой значений, расставила вехи и указала финал. И самое примечательное в этом видении истории заключалось в ее внутренней статичности. Августин завещал средневековью самый рудиментарный взгляд на проблему развития.