Тема 3. Юридический менталитет, правовое сознание и правовая культура

Познавательные интенции социогуманитарных, и в частности, - историко-теоретических юридических дисциплин в современной России, в той или иной мере, направлены на осмысление уникальной исторической ситуации – перехода от тоталитарного общества к принципиально новому для российской цивилизации политико-правовому и экономическому “образу жизни”. Это новое качество в развитии социума, несомненно, должно быть синтезом европейских (евроамериканских) общецивилизационных механизмов и национальных социокультурных форм, апробированных (“освященных” и оправданных) временем.

Переоценка основных методологических подходов, применяемых юридической наукой в исследовании национального права (политико-правовой действительности), несомненно, привела к разнообразию философской базы исследований, переходу “от материалистического однообразия к попыткам более тонкого, широкого взгляда на мир, природу юридических явлений” ⁴⁸⁸. Постепенный (может быть даже медленный) отход от традиционной в советский период методологии правопознания, основанной на формационной доктрине и классовом подходе в русле марксистско-ленинской идеологии, сопровождается теоретико-методологическим и, соответственно, терминологическим поиском, оригинальными концептуальными новациями. Важность этой работы трудно переоценить, и, прежде всего, в плане развития общей теории права и государства, сохранения стройности и строгости ее концептуального аппарата, значения и особого места в системе юридических наук ⁴⁸⁹.

Так, понятия “классовое сознание”, “национальное сознание” с позиций современных взглядов отличает политическая и идеологическая ангажированность, узость содержания и, возможно, методологический архаизм. Все это, несомненно, снижает их эвристическую ценность. Достаточно сложной семантикой отличается и категория “национальных характер”, которая в отечественных и зарубежных исследованиях в области общей теории государства и права, политологии, социологии и других гуманитарных наук в последние годы встречаются достаточно часто.

“Национальные характеры интуитивно ясны и остаются неизменными в течение сотен и даже тысяч лет. Однако в силу наличия ценностных элементов в национальном менталитете мнения относительно национальных характеров практически без исключения были крайне предвзятым”, - считает антрополог Гирт Хофстед ⁴⁹⁰.

После введения в отечественный научный оборот таких терминов западной науки, как “менталитет” или “ментальность” возникает неоднозначная корреляция понятий “национальный характер” и “национальный менталитет”. Некоторые авторы, в этой связи, отмечают, что “ментальность – это глубинные структуры национального характера, фундаментальные характеристики народного духа, архетипические образования народной души” ⁴⁹¹. Тогда как, категорию “национальный характер” считают интуитивной, поверхностной, лишенной всякого научного смысла ⁴⁹².

В контексте рассмотренного выше системного подхода к пониманию сущности национального менталитета вторая позиция представляется оправданной, так как “национальный характер”, во-первых, лишен глубины и конкретности (как уже отмечалось - излишне поэтизирован!) и поэтому не может быть представлен в рамках системного подхода, во-вторых, вряд ли можно серьезно говорить о каком-либо соотношении данной категории с научными терминами (правосознание, общественное сознание, правовая культура и др.), в-третьих, сомнительна возможность использования понятия “национальный характер” для исследования базисной картины мира в индивидуальном или общественном сознании, представлений о личности, обществе, праве, государстве в условиях многонационального и поликультурного (полирелигиозного) государства (чего стоит хотя бы понятие “русский характер” в глазах нерусского населения России), где данная категория чаще всего приобретает негативную ценностную окраску.

Таким образом, с точки зрения привнесения этнокультурного измерения в различные политико-правовые и социологические исследования, использование категории национального (юридического или политического) менталитета будет более оправдано и методологически, и идеологически.

Традиционно отечественное правоведение в вопросах, связанных с человеческим “элементом” правовой системы, пользуется категорией “правосознание”. “Это понятие в отечественной юридической науке получило в целом довольно позитивистскую интерпретацию, в традициях которой оно видится как совокупность чувств, настроений, теорий, представлений, взглядов и т.п., в которых выражено отношение людей к действующему праву, к вновь создаваемым юридическим нормам” ⁴⁹³. Однако понимая правосознание таким образом, мы имеем ввиду лишь психические проекции отражаемых предметов – норм, более или менее адекватные либо искаженные. Все это сводит правосознание к позитивному психологическому процессу и, в конечном счете, к проблеме отражения реально существующих правил. Такая трактовка не может вести к обнаружению собственного культурного смысла правосознания, так как этот смысл гораздо глубже чисто отражательного процесса, он сложен (часто имеет непсихологическую природу) и, поэтому, должен рассматриваться сразу в нескольких плоскостях (исторической, национальной, цивилизационной и др.), а также не может быть сведен к субъект-объектным отношениям рефлекторного характера.

“Право как объективный фактор отражается в сознании человека, становится правосознанием и в таком состоянии определяет его действия” ⁴⁹⁴. В одних случаях в правосознание включают “взгляды классов, других социальных общностей, а также индивидов на право, их отношения к нему, в других – предметом отражения правосознания считаются и правовые отношения. Более плодотворным нам представляется подход, в соответствии с которым в основе отражения всех видов общественного сознания лежит общественное бытие в целом, все многообразие общественной жизни” ⁴⁹⁵. Отсюда закономерно следует цель правосознания, которая “состоит в том, чтобы определенной системе политической организации общества соответствовал определенный порядок общественных отношений”⁴⁹⁶.

Подобные трактовки правосознания совсем не случайны, они полностью согласуются с базовыми принципами (в частности, с принципом отражения, выражающим материалистический подход к проблеме), а также со всем арсеналом методологических средств, которыми располагает марксистско-ленинская юридическая наука, отвечают поставленным идеологическим установкам своего времени и поэтому ни в коей мере не должны умаляться или категорически отвергаться. Это один из возможных подходов! Однако следует согласиться с правоведами, придерживающимися иных теоретико-методологических позиций, в том, что “такая трактовка правосознания сводит его природу к причинно-следственным зависимостям от внешних императивов” или “правосознание – нечто большее, чем психически либо социально ориентированное отражение реальных юридических институтов” ⁴⁹⁷.

Современные немарксистские подходы к пониманию правосознания (как и его более крупной социальной формы – правовой культуры) явно коррелируют с дореволюционной отечественной естественно-правовой традицией, так как именно в рамках последней в правосознание включаются не только “знание” и “мышление”, но также воображение и воля, “человеческая душа”. И.А. Ильин едва ли не впервые в русской философии права попытался создать универсальную теорию, объединяющую проблематику личности, общества, права, государства, политики, власти и божественного начала в едином акте правосознания ⁴⁹⁸. “Нормальное правосознание можно изобразить как особый способ жизни, которым живет душа, предметно и верно переживающая право в его основной идее и в его единичных видоизменениях (институтах) …, этот способ жизни уже дан в зачатке каждому из людей и от каждого из нас зависит – осознать, развить и упрочить в себе этот зачаток”⁴⁹⁹. Ильин предлагает широкое, “интегральное” определение правосознания, для него это не просто “осознанная на уровне высшей нервной деятельности мотивация индивидом (участником правоотношений) своего правомерного поведения”, а именно так определяли данную категорию представители позитивистской и социологической школ права ХIХ – начала ХХ века – Г.Ф. Шершеневич, С.А. Муромцев, Н.М. Коркунов и др.

Правосознание, как и весь юридический мир, рассматривались Ильиным наряду с религией, философией, наукой, нравственностью в качестве вида духовного “делания”, в котором для субъекта принципиально невозможна позиция стороннего, внешнего наблюдателя. “Человеку невозможно не иметь правосознания, его имеет каждый, кто сознает, что кроме него на свете есть другие люди. Человек имеет правосознание независимо от того, знает он об этом или не знает, дорожит этим достоянием, или относится к нему с пренебрежением. Вся жизнь человека и вся судьба его слагаются при участии правосознания и под его руководством … оно остается всегда одною из великих и необходимых форм человеческой жизни”⁵⁰⁰.

Последнюю мысль можно продолжить, но и в приведенном виде она дает возможность понять главное, а именно, представленная концепция правосознания – это один из фундаментальных философских источников, важная теоретико-методологическая предпосылка выхода за рамки марксистско-позитивистских традиций правопонимания и создания теории национальной правовой ментальности.

Речь идет о дополнении концептуального аппарата современного правоведения такой категорией, которая позволила бы “выявить и вовлечь в правовое исследование новый пласт правовой духовности, несводящейся к процессам психофизического отражения тех или иных позитивных продуктов правопорядка” ⁵⁰¹.

Исследование правосознания и правовой культуры не только за рубежом, но и (прежде всего!) в России нуждается в понятии, отображающем сложную морфологию и корреляцию общественного и индивидуального сознания. Такой категорией является понятие правового менталитета. В первом, философском приближении достаточно очевидна трансцендентная сущность правового менталитета, его вне– и доопытность, “изначальная” принадлежность рассудку, первичность и обусловливающий (опыт) характер. Интерсубъективный в своей сущности мир правового менталитета, осознаваясь и рационализируясь (как, впрочем, и вербализируясь) только выборочно, “пятнами”, связывает высокорационализированные формы сознания (правовую идеологию, политику и др.) с миром бессознательных структур, с неосознанными культурными кодами, определяя тем самым отношение личности к праву и иным явлениям социально-юридической действительности, поведенческо-правовую и психолого-правовую самореализацию индивида.

Полагать, что у нас имеется теория правовой ментальности пока преждевременно. На лицо лишь некоторые идеи и подходы. Хотя уже достаточно очевидно, что современная доктрина отечественного правового менталитета “нуждается в систематическом исследовании своих многочисленных, в том числе специальных юридических, этнокультурных и конкретно социологических измерений”⁵⁰².

Однако прежде чем начинать какое либо систематическое исследование, а тем более исследование национальной правовой ментальности, следует определиться в используемых терминах, и в первую очередь, в соотношении категорий “правовой менталитет” и “правовая ментальность”. Большинство авторов (отечественных и зарубежных) считают, что данные понятия синонимичны и различаются только лишь происхождением: менталитет происходит от немецкого “Mentalitat”, а ментальность – термин французской “Новой истории” от “mentalite” (который, по мнению отечественного психолога В. Шкуратова, в последние годы усиленно заменяется немецким вариантом)⁵⁰³.

С другой стороны, в плане понятийного анализа, следует соотнести категории “юридический менталитет” и “правовая культура”. Хотя, как одно, так и другое понятие в отечественной юридической науке в настоящее время являются слабо разработанными, однако, семантическая сложность и неоднозначность категории “культура”, сложность понимания этого термина (уже к 1793 г. было около 250 попыток дать определение “культуре”: от Цицерона до Канта), его непростая философская “судьба” делает введение “юридического менталитета” в сферу правового познания более чем оправданным. Можно согласиться с теми авторами (а их совсем немного), которые утверждают, что структурно и по своему содержанию правовая культура и юридический менталитет достаточно близки ⁵⁰⁴. Утверждать же их синонимию и абсолютное концептуальное, смысловое совпадение пока преждевременно. Более того, сравнительная “молодость” и относительная новизна термина “менталитет” (ментальность) освобождает его от многочисленных смысловых “наслоений”, свойственных более “зрелым” категориям, многозначности и беспорядочности в употреблении. Правовая культура же, напротив, в отечественном словоупотреблении не лишена “налета” обыденного использования, что часто ведет к приписыванию ей иных, ненаучных значений (“культурность”, “разумность” и др.). Нерусский и “непонятный” термин “юридический менталитет”, очевидно, находится вне такой опасности.

“Правовй менталитет является совокупностью (системой) правовых архетипов и представлений, устойчивых, общераспространенных образов и стилей юридического мышления, которые в разных социумах, этносах, типах цивилизаций, социальных и профессиональных группах имеют собственное содержание, различным образом сочетаются, но всегда лежат в основе восприятия принадлежащим к ним субъектом национальной правовой системы, политических институтов, сущности и значении собственных интересов, прав и свобод, определяют особое видение юридической реальности, специфику правового поведения индивида, тех или иных социальных и профессиональных групп, государственных органов и должностных лиц”.

Кроме этого, следует отметить, что правовой менталитет определяет совокупность осознанных и неосознанных психологических установок и предрасположенностей индивида действовать, мыслить, чувствовать, воспринимать и постигать различные явления, оценивая их в качестве положительных или отрицательных, в государственно-правовой сфере.

правовой менталитет – это полиструктурная открытая динамическая система, включающая разноуровневые отношения между собственными элементами, иными социальными системами и находящаяся в постоянном (хотя, часто, и незаметном) развитии. Природное и культурное, рациональное и эмоциональное, сознательное и бессознательное, индивидуальное и общественное – все эти оппозиции неизбежно “пересекаются”, определенным образом актуализируются на уровне политико-правового менталитета, растворяясь в его структурах. Объединяя логические и чувственные, ценностно-окрашенные и иные воззрения, менталитет выражает образ, характер, способ группового и индивидуального юридико-политического действования, во многом, определяет вектор и специфику мыследеятельности участников соответствующих социальных практик, влияет на формирование и изменение властных стратегий и тактик в определенном обществе и государстве.

С позиций системно-структурного (функционального) подхода, исходя из природы рассматриваемого явления, наиболее продуктивно и методологически оправдано представить правовой менталитет как систему с непрерывно взаимодействующими между собой структурными элементами. В результате чего и возникают разнообразные свойства, харектеристики национального правового менталитета – “законнический” (формально-юридический), толерантный, харизматический, динамический, характеризующийся правовым нигилизмом либо правовым идеализмом и т.д., а также выявляется специфика той регулирующей роли, которую играет правовой менталитет в процессах правореализации и правотворчества, его влияние на поведение личности, социальных или национальных групп, классов, всего населения страны.

Следует заметить, что правовой менталитет, кроме вышесказанного, способствует системному анализу российской юридической и политической действительности, служит средством объяснения ее самобытности и специфики, поскольку относится к одному из значительных системообразующих факторов. Его изучение обязывает юристов (прежде всего практикующих: судей, адвокатов, работников иных правоохранительных органов), управленцев, политиков, идеологов учитывать в своей деятельности кроме всего прочего и так называемое человеческое измерение – внутренний мир субъекта и особенности общественных объединений, влияние на поведение индивида (групп, народов, наций) окружающих условий и, прежде всего, национального, сложившегося исторически политико-правового опыта, включающего типичные правоотношения (обязательственные, земельные, семейные, наследственные и др.), способы (как традиционные, так и альтернативные) урегулирования конфликтов, различные процедуры по их разрешению, характерные для данного общества и государства, привычную систему возмездия, во многом зависящую от сложившихся в национальном юридическом мире и транслируемых от поколения к поколению представлений о соотношении наказания и мести, роли и силе государства и его органов, о справедливости, равенстве, морали, долге и т.д.

Несмотря на отсутствие теории отечественной правовой ментальности, что связано, прежде всего, с, в общем то, привычной для отечественной традиции элиминацией “человеческого измерения” политико-правовых институтов в рамках прежних, господствующих методологических установок, в западной юридической и политической мысли правовой менталитет различных “времен и народов” уже достаточно давно (по крайней мере с середины ХХ века) вызывает немалое внимание специалистов. Подобный интерес, скорее всего, обусловлен той духовной атмосферой, которая складывается в западноевропейской гуманитаристике ХХ века и характеризуется постепенным отказом от европоцентризма и прогрессистского видения истории. Фиксируя устойчивую настроенность внутреннего мира человека, правовой менталитет способен много и непредвзято “рассказать” об особенностях типичного для того или иного этноса правового поведения. Так, правовед А. Белленгер исследуя юридический менталитет японцев, выявил его уникальность, основанную на исторической самобытности, традициях, оригинальной системе этико-религиозных ритуалов. Именно в этом, этно-психологическом и историческом контексте японская правовая наука и практика проводит культурную идентификацию системы нормативно-правовых предписаний прошлого и настоящего, источников права, национальной судебной системы, различных видов правоотношений и других элементов правовой и политической действительности. Белленгер, кроме всего прочего, вполне убедительно (в рамках теории правового менталитета) объясняет позицию современного японского государства и общественного мнения относительно теории и практики прав человека⁵⁰⁵.

Забвение же темы правовой ментальности сужает исследовательское поле современной отечественной теоретико-правовой науки, которая, по крайней мере, в последнее десятилетие нуждается в радикальном этно-антропологическом повороте. Без этого, справедливо ли вообще говорить о национальной идентификации российской правовой системы, об адекватном понимании основ отечественного правосознания и правовой культуры? Ответ кажется достаточно очевидным.