13. Проблема личности и общества в творчестве ф.М. Достоевского.

Достоевский был не только гениальным моралистом. Его мысль постоянно вращалась вокруг вопроса о достойном человека и человечества устройстве личности в обществе, о социальном мире в целом.

Одним из первых вариантов социальной философии предлагает «подпольный человек», представляющий собой противоречивое единство свободного и подавленного индивида, индивида подлинного и не подлинного.

«Подпольный человек» одновременно утверждает и отрицает принципиальную нерационализируемость истории. Отрицает на основании того вывода, что все попытки организовать жизнь людей в соответствии с каким-либо учением оканчивались войнами, насилием, несправедливостью и приносили бесчисленные несчастья. Жизнь людей, протекающая стихийно и естественно, оказывается гораздо счастливее, чем управляемая «сверху» на основе какого-то политического принципа. Утверждение же и защита принципа непрограммируемости общественных отношений ведется на основании того, что сам человек несет в себе нечто «антитеоретическое», иррациональное, невычисляемое и индивидуальное. Таким началом является, прежде всего, свобода, желание человека поступать по своей воле.

«Подпольный человек» говорит о «неблагоразумии» истории по двум причинам: поскольку человек зол и неразумен и поскольку история как естественный процесс, синтез человеческого (свободного) и природного (необходимого), заключает в себе нечто, не подпадающее под категории добра и зла, рациональности и нерациональности, т.е. в целом история вненравственна (имморальна) и внерациональна, хотя в ней есть «включения» добра, зла, разума и свободы. В целом история «неблагоразумна».

Важно подчеркнуть, что хотя «подпольный человек» явно «обижен» и в нем отрицательные эмоции явно преобладают над положительными, его слова о деструктивном в человеке справедливы и заслуживают серьезного внимания. Нигилизм относится к тому кругу человеческих качеств, которые неискоренимы из человеческой природы. Поэтому здесь не остается ничего, кроме как вырабатывать все более надежные средства познания и контроля темных сторон нашего существа. Вместе с тем явная слабость вышеприведенных суждений «усиленно думающей мыши» состоит в том, что в них абсолютизируется идея насилия, происходят некритические перескакивания из абсолютизированного мира необходимости в столь же нереальный мир абсолютной свободы, своеволия.

14. Богоборческие и гуманистические мо-тивы в творчестве ф.М. Достоевского

Глубочайшим по своей силе произведением, обличающим возможную и действительную деструктивную социальную роль церкви в истории, является «поэма» «Великий инквизитор», в которой Достоевский от лица Ивана Карамазова рассказывает об использовании идеи Бога для утверждения духовного гнета, бесправия и деспотизма.

Как показывает здесь Достоевский, религия в руках определенных социальных и реакционных «антиинтеллектуальных» сил способна превратиться в орудие мракобесия, в идеологию, отрицающую свободу, разум, науку, все высшие идеалы и устремления человечества. Выражая свое неверие в личность и человечество, «великий инквизитор» излагает такую философию истории: «Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят перед такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам… стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы… докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать от гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке».

«Неортодоксальность» религиозных мотивов в творчестве Достоевского настолько велика, что в романе «Братья Карамазовы» даже старец Зосима – олицетворение подлинного православия – высказывает идеи о «невместимости» человека в ад и рай, ибо земное его бытие открывает такие возможности для проявления духовных сил личности, какие не даны ему в мирах «иных».

Гуманистический пафос Достоевского, его защита земного человека достигает своей высшей точки в притче о «слезинке ребенка» и «входном билете» в рай. В разговоре с Алешей Иван Карамазов высказывает мысль о величайшем абсурде страданий невинных детей. Эти безвинные страдания подрывают всякую веру в Бога и райскую гармонию, если они покоятся на «слезинке ребенка».

Богоборчество Достоевского не делало его атеистом, но вносило в его творчество, в его мысль мощную гуманистическую струю. Временами он шел дальше богоборчества, глубоко задумываясь над возможностью человеческого устройства без Бога. Впечатляющую картину безрелигиозной жизни человека рисует Достоевский в романе «Подросток»: «И люди вдруг поняли, что они остались совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство… Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляют все друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее; и весь великий избыток прежней любви к тому, который и был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью. Они стали бы замечать и открыли бы в природе такие явления и тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на природу новыми глазами, взглядом любовника на возлюбленную. Они просыпались бы и спе спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это – все, что у них остается…».