54. Л. Шестов об обществе, истории и че-ловеческом общении.

Гуманизм Шестова не подрывали и не могли подорвать ни его «адогматическая» религиозность, ни противление философа повседневности и рутине общественной жизни. Как «эмпирический» человек, он довольно терпимо и спокойно относился к наличной социальной действительности, как философ – был чужд ей, поскольку она, будучи повседневностью и обыденностью, текла вдалеке от его поисков смысла и тайн бытия. Отчасти поэтому Шестов мало и не специально писал об истории и обществе, хотя, несомненно, у него было определенное к ним отношение. Неизбежное для большинства стереотипное восприятие истории и всякого общественного развития отталкивали его. Неприемлемым было и то, что в них, как правило, пытались усмотреть область подлинности, сферу разрешения жизнесмысловых проблем. Превращенное разумом в сферу, в которой может или должно быть обретено «окончательное» спасение, общественно-историческое бытие людей стало одной из преобладающих форм лжи и насилия над ними, в том числе и с помощью обнаруженных в истории, но абсолютизированных закономерностей, связей и событий. Если что и интересно, глубинно в истории, то это катастрофы, перерывы в ней, разрывы в «связи времен»: «…история и в самом деле должна быть изображением того, что было. Но мы должны быть готовы увидеть отсутствие связи, разрыв в цепи». Это не означает, что Шестов был «за» катастрофичность или революционность исторического процесса. Просто он полагал (и не без оснований), что история столь рациональна, сколь и иррациональна, что установить в ней связь событий еще не означает «сделать» ее разумной или гуманной. История – это такая же фундаментальная открытость, как и человеческая жизнь.

Всякий исторический рационализм и морализм ограниченны и утопичны из-за их неизбежной самонадеянности и претенциозности их, говоря по современному, редукционизма, т.е. сведения сложного к простому, многозначного – к однозначному. Тем более несостоятельны исторические пророчества. «Возможность предсказания, предугадывания предполагает строгую закономерность». Но поскольку в истории и есть, и нет закономерностей, она всегда «отсекает головы» всем пророческим предсказаниям.

Стоический гуманизм, смешанный с отстраненностью от обыденности и дурной бесконечности истории, порождал немногословие, которое время от времени взрывалось изнутри тревогой и болью за судьбу России.

Шестов подолгу жил за границей. Но, когда он возвращался на родину, он много общался с представителями либеральной религиозной и художественной интеллигенции. Во всяком случае, они считали его принадлежащим к «своим», религиозно-реформаторским и либеральным кругам. С внешней стороны, возможно, так оно и было. Абстрактно говоря, либерализм в его буквальном смысле, как утверждение и защита свободы и неотчуждаемых прав личности нико гда не подвергался им сомнению. Но он глубоко сомневался в мессианизме интеллигенции, в способности любого идейного течения вместить всю полноту социальной жизни и тем более всех «устроить» и «облагодетельствовать» на каких-то идейных началах. Если сама жизнь в основе своей таинственна, свободна и спонтанна, то и история, как и общественные отношения, – это такое же творчество и свобода. Главное при решении социальных вопросов – не игнорировать «запросы народа» и не допускать насилия над историей. В этой связи он едко критиковал всякую, в том числе и богоискательскую интеллигенцию за рационализм и самообольщение. «Для “интеллигенции”, – писал Шестов в самом начале ХХ века, – наступило трудное время. Прежде она плакала над страдающим народом, взывала к справедливости, требовала иных порядков и, кстати, не имея никаких на то прав, обещала иные порядки и радовалась своей готовности и своему искусству притворяться и лгать, видя в этом свое исключительное нравственное качество. Теперь к ней предъявлено новое требование. Не наукой, конечно… Теперь жизнь явилась к нам со своими требованиями. Она об идеалах и не вспоминает. С загадочной суровостью говорит нам нечто такое, чего мы никогда не слышали, чего мы и не подозревали».

Но если Шестов по своим особым, мировоззренческим основаниям всячески избегал быть социальным философом, что в значительной степени ему и удавалось, то была одна трудность, избежать которой он так и не смог. Эта трудность связана с проблемой общения. Общение явилось тем «остатком» социального и исторического, от которого не могла устраниться его философия трагедия и одиночества.

Шестов многократно подчеркивал, что общение неизбежно оборачивается приспособлением индивидов к среднему и общему и сопровождается невольным отступлением от подлинности, соскальзыванием в сферу лжи и несвободы. Общение между людьми по поводу истины грозит стать ложью еще и потому, что изреченная в слове истина уже не истина: «…Истина по своей природе такова, что по поводу неё общение между людьми невозможно, по крайней мере, привычное общение при посредстве слова. Каждый может её знать про себя, но для того, чтобы вступить в общение с ближними, он должен отречься от истины и принять какую-нибудь условную ложь». Противоречие межу истиной и общением настолько глубоко, что «человеку приходится выбирать между безусловным одиночеством и истиной, с одной стороны, и общением с ближними и ложью – с другой».

Очевидно, что общение, которое имеет в виду Шестов, не обычное, или обыденное, общение по поводу какого-нибудь объекта или лжи, а общение, благодаря которому сообщалась бы истина, и тем самым между людьми устанавливалось истинное общение.

Находя такое общение трудным, он тем не менее называет один из возможных, причем безошибочных путей к нему – «заглянуть в чужую душу». Но, резонно замечает Шестов: «попытайтесь мысленно наклониться над чужой душой – вы ничего не увидите, кроме пустоты, огромной, черной бездны, и в результате лишь испытаете головокружение». И тем не менее это не должно нас смущать. Напротив. Почему общение не должно быть головокружительным? Возможно, именно головокружительность и является одним из признаков его подлинности. И если философия должна научить человека жить в неизвестности, то и здесь «нужно не столько новые приемы выдумывать, сколько приучать себя без страха глядеть в глубину, всегда представляющуюся непривычному взору бездонной».

В своих размышлениях об общении Шестов сознательно сводил к минимуму социальный аспект этого вопроса, поскольку его волновала не проблема «всемства», а проблема «я и ты».

Проблема общения ставилась Шестовым и как задача особого, так сказать, образного, эмоционально-чувственного, эмпатического или, точнее было бы сказать, специфически экзистенциального общения и понимания. Речь идет о «вхождении» в положение другого, входящего в сферу общения, говорящего с тобой, о желании понять не столько сказанное, сколько желаемое выразить. Наряду с «заглядыванием в душу» здесь возможно еще и «вглядывание» и «вслушивание» в голос человека, скрытого словами, в выражение его лица, глаз.