53. Л. Шестов о чуде и великих возмож-ностях мира и человека.

Из сказанного выше об истине, чудесном и жизни легко заключить, каким было восприятие и переживание Шестовым природы. Отношение к ней колебалось от крайнего негативизма до возможного примирения с ней и даже восхищения. Это объясняется его глубокой верой в то, что, будучи «заветнейшим» продуктом пр ироды, человек совершает чудовищную ошибку, заключая по принципу «из земли вышел – в землю уйдешь» или «все имеющее начало имеет конец». Творчество природой человека не означает ни того, что природа добра, ни того, что она зла. Очевидно лишь одно: творя человека, она хотела чего-то неповторимого, иного. Поэтому величайшим преступлением против матери-природы, столь же чудесной, свободной и автономной, как человек и Бог, является сама мысль о возврате в её лоно и растворении в ней: «Природа молчит и не выдаёт своих тайн смертным. Почему? Не знаю: может быть, не хочет, а может быть, не может. Если и не может, то каково должно быть её отчаяние и её ненависть к учителям мудрости, которые, проповедуя le moi est haissable (я есть мерзость – В.К.), подрезывают в корне все смелые попытки самодеятельного бытия. Ведь они парализуют её благороднейшие, возвышеннейшие и вместе с тем заветнейшие начинания. Она стремится сделать человека субстанцией, causa sui, независимыми от всего, даже от себя самой, его сотворившей. А человек, точно рак, пятится назад, обратно в лоно, из которого он вышел. И это у нас принято называть мудростью! Наши учителя воспитывают нас в природоборчестве, они поставили своей задачей во чтобы то ни стало помешать нашей матери привести в исполнение свои грандиозные замыслы!

И ради чего? Исключительно ради теоретических целей! Человек не может понять мира, если он не допустит, что всё, что имеет начало, должно иметь и конец, и если он не выведет многообразия из всего единого».

Отношение Шестова к объективной действительности, к природе заметно отличается от традиционно идеалистического или материалистического к ней отношения. Он не идеализирует её, не рассматривает её как «единственно» первичное или как нечто вторичное, производное от разума, идеи или Бога, как что-то косное и низшее по отношению к человеку. Природа как автономное живое существо и слепа, и равнодушна, и чудесна, и таинственна; она живет своей собственной жизнью. Шестов писал: «Есть в мире какая-то непобедимая сила, давящая и уродующая человека – это ясно до осязаемости. Малейшая неосторожность, и самый великий, как и самый малый становится её жертвой. Обманывать себя можно только до тех пор, пока знаешь о ней только понаслышке. Но кто однажды побывал в железных лапах необходимости, тот навсегда утратил вкус к идеалистическим самообольщениям. Он уже не уменьшает, – он скорее склонен преувеличивать силу врага. А чистый последовательный материализм… наиболее полно выражает нашу зависимость от стихийных сил природы». Вместе с тем Шестов не исключал возможность того, что человек может стать для природы не менее грозной силой, чем она для него. «…Если бы человек, – вопрошает Шестов, – додумался до способа уничтожить весь мир, всю вселенную до последнего существа и даже неживого атома, – что, осталось бы и тогда природа спокойной или, при мысли о возможной гибели всего, ею сотворенного, она поколебалась бы, удостоила бы человека своего внимания, заговорила бы с ним как равная с равным и пошла бы на уступки?.. Есть по крайней мере вероятность того, что природа бы испугалась и согласилась посвятить человека в свои тайны».

Природа многолика, но почему человек не позволяет себе быть разным, в том числе и в её оценках? Отношение Шестова к природе и естественно, и свободно. Она, как и человек, одновременно ведает (по стремлению, замыслу) и не ведает (по результату), что творит. (Характерно, что сегодня одним их неодарвинистских определений эволюционирующей природы является ее сравнение со слепым часовщиком, творящим удивительный порядок, но не видящим ни самой цели, ни направления своего собственного беспрестанного творчества.) Природа, если идти по пути сравнений, подобна рыбе, способной съесть рожденных ею же мальков, но именно она производит их на свет. Причем природа не порождает, а творит в высшем смысле этого слова. На жизнетворящем своем полюсе, она, что вполне допустимо, ставит себе «разумные» задачи и цели. «Боль и удовольствия, радости и страдания, надежды, опасения, страсти, упования, привязанность, гнев, ненависть и т. д., в сё, чем полна человеческая душа и о чем только приблизительно умеет рассказать человеческий язык, вовсе не предназначено ни для охранения, ни для пользы отдельного человеческого организма, или даже вида, либо рода. Они составляют “цель” природы…» И, заключает Шестов, если мы хотим узнать, что же это за «цель» природы, что составляет чудо и тайну мироздания, нам необходимо обратиться к опыту людей, которые с особой силой пережили и боль, и удовольствие, радости, страдания и т.д. Необходимо «всмотреться» в искания и борения наиболее смелых и замечательных представителей рода человеческого, чтобы «заключать» от них, а не от «идей», по ним «судить о началах и концах, о первых и последних вещах».

Согласно совсем нетрадиционной и даже вовсе не теории познания Шестова – а его опытно «обосновываемому» познанию-надежде, познанию-мечте – для того, чтобы такой мир открылся, необходима вера, вера особая, не религиозно-мистическая и тем более не конфессиональная, а вера естественная и чудесная, предполагающая все что угодно, вера животворящая и творческая, вера дерзновенная: «…нужно стремиться к тому, чтобы у нас было то, что есть у Бога. Стало быть, нужно заботиться не о том, чтобы превращать заметное в незаметное, а о том, чтобы выявлять даже чуть-чуть заметное. Соответственно этому мы должны жадно набрасываться на всякое “вдруг”, “внезапно”, “творческое fiat”, безосновность, безмотивность, и больше всего беречься обессиливающей мысль теории постепенного развития… и тогда бы пред глазами человека вместо мира, всегда во всех частях себе равного, вместо эволюционного процесса, явился бы мир мгновенных, чудесных и таинственных превращений, из которых каждое значило бы больше, чем весь теперешний процесс и вся естественная эволюция. Конечно, такой мир, нельзя “понять”. Но такой мир и не нужно понимать».

Творчество – универсальная черта подлинного мира (или миров). Она побуждает и человека, как бы он ни противился этому, на свободу и дерзновение. Творчество – это прерывность, скачок, в результате которого «из ничего» рождается небывалое, неизвестное. Но творчество – это и небывалая мука, смешанная с небывалым восторгом. На свободу и творчество необходимо решиться. Природа, в муках родившая человека. Бог, в муках и жажде бытия сотворивший мир из ничто… Но что же человек? Где его подвиг веры и творчества из ничего? Где переход человека на иной, качественно более высокий уровень существования, «равный божественному»? «Не вернее ли думать, – вопрошает в этой связи Шестов, – что наш разум есть только эмбрион, зародыш чего-то? Что не материя, как учили древние, а именно душа существует потенциально… что каждый из нас есть только некоторая “возможность”, переходящая, но не перешедшая в действительность».

Человек – это его существование в обыденности, в пограничной ситуации или в дерзновениях свободы и творчества. Легко составить себе представление о понимании личности Шестова и по его воззрениям на философию. В данном случае особенно справедливо выражение, что человек – это его философия. Все скупо называемые качества подлинности природы и Бога потенциально или реально присущи и человеку. Но по-настоящему начинается он только тогда, когда восстает против обыденности, необходимости, общеобязательности истин разума, науки и морали, когда приступает к поискам смысла и иных условий существования: «Мир не удовлетворяет человека, и он начинает искать лучшего». Существование человека понимается Шестовым как начало, не имеющее конца, как открытость к бесконечности, как бесконечная возможность и возможность бесконечности. Поэтому «мы не знаем, смертна или бессмертна человеческая душа». Возможно и не первое, и не второе, а нечто третье или восемнадцатое.

Героические и стоические мотивы, вера в невообразимое величие, возможности и мощь человека никогда не исчезали из работ Шестова, поэтому имеются все основания говорить о гуманизме его философии. Этот гуманизм окрашен различными – вплоть до противоположности – тонами. В нем есть и жалось к человеку? и ярость ввиду его бессилия и покорности, тихая, глубоко скрытая любовь к человеку и гордос ть за упорство человеческих поисков смысла; он одинаково приветствует и освобождение человека от природы, и его освобождение от богов; он видел слабость человеческой силы и силу человеческой слабости, отчаяния; он колебался между преклонением перед ничтожнейшим из ничтожнейших и восхищением гениальностью одинокой, все презирающей личности. Но более всего Шестов писал о человеке борьбы: «Если возможна та отчаянная борьба человека с миром и богами, о которой повествует легенда и история, – вспомните хотя бы Прометея – то, разумеется, не из-за истины и не из-за идеи. Человек хочет быть сильным, богатым и свободным – вот этот жалкий, ничтожный, созданный из праха человек, которого на ваших глазах как червяка, губит первый случайный толчок – и, если он говорит об идеях, то лишь потому, что отчаялся в успехе настоящей задачи. Он чувствует себя червяком, боится, что снова придется обратиться в прах, из которого он создан, и лжет, притворяясь, что его убожество ему не страшно – только бы узнать истину. Простим ему его ложь, ибо только устами он произносит ее. Пусть говорит, что хочет и как хочет. Пока в его словах мы слышим знакомые звуки призыва к борьбе, пока в глазах его горит огонь непреклонный, отчаянной решимости – мы поймем его».