51.Л. Шестов: истина как насилие и «жи-вая» истина

Истина как подлинность, как человеческая истина противоположна истинам науки, морали и человеческого общения. Она не связана с суждениями и логическими истинами. «…Она (истина – В. К.) вовсе не должна быть похожа на априорное суждение… она вообще не должна быть похожа на суждение». Не рождается истина и в споре: «По мне, мнения могут себе сталкиваться сколько угодно, этим истины не выманишь. Она слишком умна и отнюдь не выскакивает при всяком шуме: её и более тонкими ухищрениями не поймаешь». Дорога к ней лежит через пограничную ситуацию, которая только приоткрывает истину невероятную и невозможную, откровенную, не насилующую, творческую, свободную, таинственную, чудесную и живую. Важно то, что такая истина одинаково присуща и человеку, и природе, и Богу. В ней скрыта «тайна» всякого бытия: «Случайно последняя истина скрыта от людей – или в тумане, которым природа обволокла свои задачи нужно видеть злой умысел?.. Ясно, что истина, я говорю, конечно, о последней истине, – есть некое живое существо, которое не стоит равнодушно и безразлично перед нами и ждёт, пока мы подойдем к нему, и возьмём его. Мы волнуемся, мучаемся, рвемся к истине, но и истине что-то нужно от нас. Она, по-видимому, тоже зорко следит за нами и ищет нас, как мы её. Может быть, тоже ждет и боится нас».

Истина, по Шестову, всегда носит творческий характер, она – воплощение самой новизны и неповторимости и в этом смысле связана с ничто потому что только «творчество из ничего» обладает возможностью доставлять нам небывалое, неповторимое, истинное новое, ни на что не похожее и необыкновенное. Настоящая истина, как истина творческая и даже экстатическая, подобна чуду, тайне: «По самой своей природе тайна такова, что она не может быть открыта, а Истина постигается нами лишь постольку, поскольку мы не желаем овладеть ею, использовать её для “исторических” нужд, т.е. в пределах единственно известного нам измерения времени. Как только мы захотим открыть тайну или использовать Истину, т.е. сделать тайну явной, а Истину всеобщей и необходимой, – хотя бы нами руководило самое возвышенное, самое благородное стремление разделить свое знание с ближними, облагодетельствовать человеческий род и т.п. – мы мгновенно забываем всё, что видели в “выхождении”, в “исступлении”. Начинаем видеть “как все” и говорить то, что нужно “всем”».

Одна из особенностей понимания Шестовым истины связана с резким разведением им истин разума и «настоящих», «живых» истин, а так же попыткой установления каких-то общих для Истины признаков существования. Этими признаками являются свобода и множественность, плюрализм истин. «Я склонен думать, – пишет Шестов, – что метафизические теории… отнюдь не простое пустословие, как утверждают позитивисты. В них есть глубокий и таинственный, мистический смысл, в них скрыта великая истина. Их ошибка лишь в том, что они претендуют на безусловность. Люди почему-то решили, что эмпирических истин много, а метафизическая только одна. Метафизических истин тоже много. Они очень непохожи друг на дружку, но это нисколько не мешает им отлично уживаться меж собой. Эмпирические истины, как и все земные существа, вечно ссорятся и без высшего начальства не могут обойтись. Но метафизические истины устроены иначе и совсем не знают нашего соревнования».

Если отвлечься от изощренного сарказма Шестова, то нетрудно видеть, что за этими суждениями скрывается интуиция множественности конкурирующих (в неподлинности) либо мирно или как-то иначе сосуществующих (в «выхождении») истин. Истины многосмысленны и свободны. Это справедливо и по отношению к её субъектам: миру, человеку и Богу. Любая истина одинаково загадочна и таинственна, она такова и как свободно существующее насилие, необходимость, власть, общеобязательность, и как освобождение и восторг, и как чудовище, и как чудо. И дело в том, что существует не два, а бесконечное множество порядков истин, бесконечное множество этих чудесных, каким-то образом переплетающихся и взаимосвязанных миров. Чудо, загадочность – одно из самых фундаментальных качеств бытия. Всякое бытие есть чудо, поскольку отвечает всем требованиям последнего: «Наш ум, в детстве усвоивший столько нелепостей, потерял способность к самозащите и принимает все, кроме того, отчего его предостерегали с детства же: т.е. чудесного, иначе говоря, действия без причины… Что, например, “понимает” современный человек в словах “естественное развитие мира”? Забудьте на минуту… свою “школу”, и сразу убедитесь, что развитие мира ужасно неестественно: естественно было бы, если бы не было ничего – ни мира, ни развития».