2. Особенности мышления

Философия Льва Шестова столь неординарна и глубока, причудлива и неуловима как некая системная целостность, что прежде чем приступить к её оценке следует подробнее остановиться на особенностях стиля мышления одного из основоположников русского экзистенциализма, о способе выражения им своего мировосприятия.

Лежащей на поверхности характерной чертой работ Л. Шестова является скептицизм, нигилизм, ирония, косвенная и контекстуальная манера изложения собственного позитива. Другие характерные особенности стиля и психологии его философствования не так заметны, но они не менее, если не более, существенны. Это – вопрошающе-предположительная манера рассуждений и резкая неприязнь к «высоким» и «красивым» словам. Отсюда – особенно острая критика им морализма, рационализма и метафизического идеализма. Если, полагал Шестов, всякая изреченная мысль есть ложь, то особенно отталкивающей ложью должны быть возвышенные суждения об истине, разуме, добре, красоте. Трудно обнаружить это сразу, но за его скепсисом и подчас жестким критицизмом лежала глубоко скрытая страсть к истине, добру и красоте, страсть, которая разуверилась в традиционных путях их достижения.

Философия Шестова – мир идей, переживаний и чувств особого рода. Это мир, в котором глубоко скрытые метафизические тревоги выливаются в такое философствование, в такую духовную, жизненную борьбу, которая подчиняет и одновременно воплощает в себе все без исключения мысли, чаяния, надежды и потребности человека. Такая практическая, жизнесмысловая установка всеми своими силами противостоит как абстрактному, умозрительному подходу, так и узколобому утилитаризму, мелочному практицизму. Всё это означает, что для Шестова как человека, который, по выражению Бердяева, «философствовал всем своим существом, для которого философия была не академической специальностью, а делом жизни и смерти», само понимание этого древнего человеческого занятия было принципиально иным.

И ещё одно важное замечание. Шестов – тончайший аналитик чувств, психологии мыслителей, философов и проповедников. Его удивительный дар – не только свободно проникать во внутренний мир того или иного мыслителя, но и видеть тончайшие и глубинные отношения между ним как личностью и его же собственными мыслями, видеть сложнейшую психологию взаимосвязей между человеком и его мировоззрением. Психология мировоззрений и философских верований, психология идей – вот стихия, в которой Шестов чувствовал себя как рыба в воде.

48.Л. Шестов о смысле философии. Про-блема неизвестности

Проблема философии для Шестова является одной из основных. Здесь, как и при решении других вопросов, он, с одной стороны, всячески высмеивает ограниченность, непоследовательность и бессилие любого мировоззрения, с другой – предлагает ряд своих непосредственно не связанных между собой предположений и суждений философского характера. Негативный смысл практически любого философского учения заключается в том, что оно – одна из наиболее искусных ловушек на путях живых человеческих исканий смысла и истины. Ведь его фактическим исходом и целью является не адекватный отклик на искания, а формулировка системы или ряда общеобязательных, принудительных и абстрактных принципов. При этом мировоззрение, философская система одинаково тоталитаристским образом как навязывает их людям, так и утверждает их перед лицом других конкурирующих доктрин, по существу демонстративно отвергая их.

Шестов был редким знатоком философской психологии, психологии философствования. «В философской системе, – замечает он, – кроме исповеди, вы в последнем счете непременно найдете еще нечто, несравненно более важное и значительное: самооправдание ее автора, а вместе с ним и обвинение, обвинение всех тех, которые своей жизнью так или иначе возбуждают сомнение в безусловной справедливости данной системы и высоких нравственных качествах ее творца».

Претензия любого мировоззрения на уникальность и исключительность становится воинственной и угрожающей тогда, когда оно превращается в нечто коллективное и общеобязательное, т.е. в идеологию. А открыто свою деспотическую природу последнее проявляет, когда становится господствующей идеологией. Сами учителя, т.е. философы и мыслители, в жизни редко следуют тому, о чём они учат, что служит для него ещё одним неопровержимым свидетельством устрашающе-подавляющего характера всякого мировоззрения. Однако он не просто порицает их за это, но одновременно и сочувствует им, беспрестанно подчеркивая невозможность жить «по системе», по так или иначе обязательному мировоззрению. «Власть» идей, особенно возвышенных и метафизических, предстает как всепроникающая, тончайшая в своем коварстве и самая прочная сила, препятствующая выяснению человеком вопросов жизни. При этом идеализм оказывается более опасным противником людей, чем материализм: «…положительные мыслители, т.е. идеалисты и метафизики, бранных слов не употребляют. Зато они заживо хоронят… на своих идеалистических кладбищах, именуемых мировоззрениями». Материализм более откровенен и последователен в своем приговоре относительно того, что можно делать, а что возбраняется человеку. В материалистической философии «нет ответа, обязывающего к радостной покорности. Она бьет, уничтожает человека, но она не называет себя разумной, не требует себе благодарности, ей ничего не нужно, ибо она бездушна и бессловесна. Её можно признавать и вместе ненавидеть». Тем самым Шестов верно подмечает общую, по меньшей мере психологическую, если не сущностную черту материалистического мировоззрения – стоицизм и пессимизм перед лицом мира, в котором человек рождается и живет, утверждение конечности человека и бессмысленности материи, отсутствие в объективной реальности предзаданной людям цели и смысла их существования.

Шестова интересуют последние или «проклятые» вопросы существования конкретного, а не «общего» человека, смысл жизни, смерти, природы, Бога. Он исходит из не всегда явной общечеловеческой (как бы обидно это для него ни звучало) предпосылки о реальности самой обращенности человека к жизнесмысловым и миросмысловым проблемам, об их (по крайней мере, как потребности в обладании смыслом) действительности в душе всякого или почти всякого индивида.

Во избежание недоразумений следует подчеркнуть, что, отправляясь от реальности самой обращенность человека к смыслу, к «началам» и «концам», Шестов не утверждает, что эта обращенность общеобязательна, по крайней мере, в общепринятом смысле этого слова, т.е. как некий для всех постоянно действующий неустранимый и «объективный» феномен. Возможно, даже наоборот – человек, бывает, может делать всё, чтобы сделать свою жизнь бездумной и бессмысленной. Но ясно и то, что всякий человек в определенных обстоятельствах способен ощутить в себе и пережить потрясающее и захватывающее стремление осмыслить корни, судьбу, предназначение своего собственного существования, как и существования всего универсума. Для Шестова (и трудно не согласиться с ним) было несомненно присутствие в каждом из нас этой потенциальной, глубоко скрытой, а для некоторых едва ли не ежемгновенно заявляющей о себе, «метафизической» способности-потребности.

Но если существующие мировоззрения способны оборачиваться темницей ищущего духа, то, во-первых, как избежать их, и, во-вторых, возможна ли принципиально иная философия, иное, не порабощающее, не понуждающее к лицемерию и радостной покорности мировоззрение? Первым, и, пожалуй, последним шагом от идеализма и материализма к подлинной философии является для Шестова выработка чувства отвращения и равнодушия к любому мировоззрению: «…человек волен также часто менять своё “мировоззрение”, как ботинки или перчатки…».

На этом пути человек находит свободу и настоящую философию, ибо «величайшая прерогатива философов – это свобода от убеждений, и без этой свободы вы никогда не проникнете в мир сущности».

Таким образом, философия предстает как нечто весьма парадоксальное: хотя каждое из философских учений в конечном счете оспаривается всеми остальными и, главное, не удовлетворяет сокровенным замыслам своих творцов, именно к философии бегут отчаявшиеся и несчастные люди в надежде найти истину, понимание, смысл, спасение и т. д. Такие люди были, есть и будут. И для того, чтобы их обращение к философии, изначально имеющей или долженствующей иметь дело с «началами» и «концами» или каким-то образом связанной с особыми стремлениями и тревогами человека, могло быть удовлетворено, она должна быть принципиально иной.

Настоящая, дерзновенная философия порождается глубинными мотивами: совершить какое-то жизненно важное дело, а не решить логическую задачу, выработать общее правило, открыть закон и т.п. Для простых конкретных людей «философия – точнее то, что они называли бы философией, если бы владели терминологией, есть последнее прибежище». Это означает, что она предполагает не слово, а дело: «… нужно не выдумывать мысль, а совершить дело, трудное и болезненное». Она неотделима от жизненной судьбы конкретного человека, и если философия желает быть истинной, то она должна приобрести характеристики, соответствующие возлагаемым надеждам, так же как и качества обращающегося к ней человека. В конечном счете «философия есть великая и последняя борьба…».

Независимо от одновременной тяги человека к неизвестности (скажем, изначальным, единственным и всеобъемлющим предметом познания является неизвестное) и инстинктивной боязни её, в человеке и окружающем его мире иррационального, абсурдного, неизвестного (эти понятия для Шестова почти синонимичны) гораздо больше, чем мы пытаемся себе внушить. В конце концов, в неизменности логических законов, в их ужасающей общеобязательности, в том, что они есть, не меньше иррационального и непонятного, чем в непонятном как таковом. Здесь Шестов открывает феномен, который вошел в современную философию как принцип, согласно которому наше знание погружено в океан неизвестности и пребывает в нем в качестве одновременно исчезающе маленького, но одновременно невероятно живучего и всё более мощного плацдарма, орудия выживания и торжества человека.

Своей философией, как и пониманием «философии вообще» Шестов призывает признать реальность непостижимого, иррационального, абсурдного, не вмещающегося в разум и знание, противоречащего им, восстающего против логики и всего того, что составляет содержание привычного, обжитого, но неизбежно и незаметно идеализируемого, а потому ложного, обманчивого человеческого бытия. Иллюзии этого мира тщательно рационализированы, они выглядят прочными и устойчивыми. Но как только заявляет о себе реальность непредвиденного, катастрофичного и неосознаваемого, как тотчас же вся эта обжитость оказывается кратером приходящего в движение вулкана, спиною дремавшего, но вдруг пробудившегося кита. (Яркая картинка такого преображения дана в известной сказке П. Ершова «Конёк-Горбунок».) Тогда обыденность предстает мифической, лживой и враждебной, мир – иллюзорным, идеализм – подделкой под реальность, снотворным того разума, который и продуцирует логические, моральные, политические и другие общеобязат ельные истины.

Будучи реальностью, неизвестное также, если не более, богато содержанием, как и известное, возможно, заключая в себе свое собственное добро и зло, истинное и ложное, жизнь и смерть. Единственное, что радикально отличает их, – это невозможность неизвестного быть в то же время и известным, а известного – неизвестным. Но между ними есть своя механика взаимопревращений, взаимопереодеваний. Неизвестное рационализируется, выдаётся за известное, а то, что считается людьми рациональным, становится вдруг или постепенно иррациональным, невмещающимся в разум, не поддающимся пониманию или оправданию.

Шестов не останавливается на констатации реальности неизвестного и иррационального, на констатации сложного переплетения иррационального и рационального, известного и неизвестного, но идет дальше. Будучи сама проявлением свободы и спонтанности, философия должна схватывать неизвестное как таковое, но не в знании, а в каких-то жизненных ситуациях и актах: «…философия должна бросить попытки отыскать veritates aeternae. Её задача научить человека жить в неизвестности, – того человека, который всего более боится неизвестности и прячется от неё за различными догматами. Короче: задача философии не успокаивать, а смущать людей». И еще: «Философия с логикой не должна иметь ничего общего; философия есть искусство, стремящееся прорваться сквозь логическую цепь умозаключений и выносящее человека в безбрежное море фантазии, фантастического, где всё одинаково возможно и невозможно».