46. Социальные воззрения н.А. Бердяе-ва.

Общественные воззрения Бердяева пестры, подвижны и неоднозначны прежде всего потому, что социальная жизнь была для него кошмаром и наказанием, также как и магнитом, сила которого преодолевала его отвращение к социальной обыденности и духовно-аристократического презрения к ней. Согласно бердяевской идее объективации, общество – это царство неподлинности, в котором господствуют массы и коллективы, чуждые личности и её свободе. Трагическое восприятие истории окрашивало и социальную философию Бердяева в довольно мрачные тона, что в немалой степени определялось чередой национальных и мировых катастроф, в которые он был вовлечен и физически, и психологически, и интеллектуально.

Будучи «революционером духа», он стал свидетелем не столько духовных, сколько лжедуховных революций, событий, в которых верх брали разбуженные фанатиками «народного счастья», во имя окончательного низвержения и вправду несправедливой жизни, примитивные инстинкты масс, психология толпы, хаотические силы разрушения. Метафизическими корнями социального зла Бердяев считал все те же драматические судьбы свободы, в которой открыта возможность как добра, так и зла. Абстрактно говоря, они для него суть манифестации свободы. Но из свободы следует все, что угодно. Поэтому отношение позднего Бердяева к револю­ции не было однозначным.

Революции провиденциальны, и они означают, что в жизни общества угасает положительная творческая сила, улучшающая и возрождающая жизнь. Революция приходит как кара за невыявленность творческих духовных сил.

Но революция парадоксальна: восставая против зла, она высвобождает дурные страсти, новое зло; являясь стихийным коллективным подъемом, она заканчивается узким рационализмом, т.е. «революция необыденна, катастрофична, но в ней торжествует своя социальная обыденность...».

Как правило, Бердяев с акцентированным безразличием относится к конкретным формам государственного устройства, полагая, что более существенным является та система ценностей и духовных установок, которая лежит в основе жизни людей. «Общество, – полагает он, – должно быть трудовым, и лишь трудовое общество, в котором труд разных качественных ступеней вплоть до высшего духовного творчества, образует иерархическое це­лое, может быть этически и религиозно оправданным».

Радикализм «аристократа духа», смешанный с элементами марксистской заквас­ки, полученной им в юности, сказывался на протяжении всего полувекового творчества Бердяева. Это проявилось и в отрицании им ча­стной собственности как источника эксплуатации и социальной несправедливости. Ничем не ограниченное и абсолютное право ча­стной собственности порождает зло и несправедливость феодального и капиталистического общества, пролетаризирует и революционизи­рует массы. Но в собственности есть «онтологическое ядро», позволяющее личности выявить и утвердить свое достоинство и силу. «Отнимите у человека всякую личную власть над вещным, материальным миром, всякую личную свободу в хозяйственных актах, и вы сделаете человека рабом общества и государства, которые отнимут у него все, в том числе и жизнь. Если общество и государство делается единственным собственником материальных ценностей и благ, то вне­шне оно может делать все что угодно с личностью, личность бессильна противиться обществу и государству».

Метафизические страсти Бердяева, натуры исключительно импульсивной и духовно-деятельной все время заставляли его разрываться между феноменальным и ноуменальным в обществе, между социальным прошлым, настоящим и будущим. Но всякое историческое время в свою очередь прозревалось им как дуалистичное и противоречивое. В прошлом были и пророки, и Христос, но было и беспросветное рабство, в настоящем «обнажаются» последние пределы времени, пробуждается последняя страшная и прекрасная свобода, но и разверзаются бездны, всякая историческая почва ускользает из под ног. Будущее чревато наступлением Царства Духа, взрывом христианского возрождения и духовного творчества, откровением человека самому себе и Богу. Вместе с тем будущее – это и угроза победы Царства Кесаря, мертвой техники и новых, особенно изощренных форм тоталитаризма.

Одной из глобальных линий напряженности периода конца новой истории, т.е. рубежа XIX – XX вв., стала, по Бердяеву борьба между мировым коммунизмом и мировым капитализмом. В области духа ей сложным образом соответствует борьба между религией и атеизмом, между тоталитаризмом и христианскими ценностями ответственности, свободы и богоподобия человека. Но даже в самóм коммунизме Бердяев усматривал манифестацию глубинных духовных потребностей мира: «Коммунизм, – пишет он, – ставит перед всем миром великую проблему радикального социального переустройства. Весь мир горит, жаждет трансформации, ищет новой, лучшей жизни. Сила коммунизма в том, что он имеет целостный замысел переустройства жизни мира, в котором теория и практика, мышление и воля слиты».

Бердяева, сторонника «тотальной», абсолютной активности личности, явно впечатляли некоторые черты марксизма­ как идеологии, ставящей перед народными массами задачу коренного революционного преобразования действительности. Более того, вопреки своему эсхатологизму, он признавал, что будущее «все равно» принадлежит трудящимся, «это неотвратимо».

К числу других «правд» коммунизма как «практического марксизма» и марксизма как «теоретического коммунизма» Бердяев относит критику капитализма, а также изживших и опорочивших себя сотрудничеством с буржуазией форм «исторического христианства». Он считал принципиально верной идею планомерной организации и регуляции хозяйственной жизни. «Правдой» марксизма является, по Бердяеву, и то, что распадающееся на враждебные классы общество должно быть преодолено обществом бесклассовым, интернациональным, лишенным национальных предрассудков. В таком обществе экономическая и социальная политика должна непосредственным образом отвечать интересам всех людей, а духовные сферы общества должны максимально сближаться с «социальным целым», «служить» ему.

Сложная реакция Бердяева на марксизм определялась тем, что в его сознании он сплелся с религиозными и собственно экзистенциалистскими составляющими мировоззрения философа. Именно поэтому учение Маркса воспринималось, во-первых, как религиозный феномен (точнее квазирелигиозный), особенно в аспекте его замысла и метафизических социально-исторических притязаний, а во-вторых, как выражение особой психологии и воли, по-своему экзистенциальных, выражавших целостность духа человека. Не случайно Маркс (особенно после публикации его ранних работ, посвященных вопросам отчуждения, антропологической и гуманистической проблематике) столь сильно приковывал внимание позднего Бердяева.

Бердяев и подсознательно, и сознательно не мог не сравнивать истинность и жизненную силу марксизма и христианства как глобальных феноменов. Выплеск практического марксизма на сцену мировой истории ХХ века рождал и восхищение, и страх. «Историческая трагедия в том, – писал он, – что подлинному христианству, по-видимому, никогда не может принадлежать господство и власть в этом мире… Мир уходит от Христианства… Если в мире не будет христианского возрождения и притом не элиты только, а широких народных масс, то безбожный коммунизм победит во всем мире».

Религиозная ревность к марксизму, с одной стороны, искажала его восприятие, но с другой – позволила установить те глубоко скрытые внутренние и объективно-исторические тенденции сакрализации учения и практики марксизма в России, которые так и не были признаны его советскими идеологами, пока не наступила эпоха перестройки, позволившая русскому коммунизму открыто и беззастенчиво (ввиду изначального отсутствия в нем соответствующего органа души) искать союза и смыкаться с христианством или попросту с православием в нашей стране.

Среди черт, роднящих марксизм с историческим (т.е. объективированным и по сути неподлинным) христианством, Бердяев называет мессианский и эсхатологический дух «пролетарского учения», поскольку оно, прокламируя всемирно-освободительную миссию пролетариата, видит в последнем не только «могильщика» капитализма, но и завершителя истории. Она, эта миссия, завершается по замыслу Маркса в коммунизме, имеющем много общих черт с картинами вневременной и вечной райской жизни.

Другая черта практического, т.е. реального, марксизма, – это его стремительная догматизация. По мнению Бердяева, в своем идейном и социально-историческом развитии он не успевает за жизнью. Догматизируясь, он становится недостаточно гибким и активным в своем развитии, ему чужда здоровая «прагматичность». Угроза старения и стагнации усугубляется тем, что он заражается ложными самооценками. Чем более увеличивается отрыв марксизма от действительности, тем больший вес в нем приобретает вульгарный идеализм, иллюзии ложных амбиций, необоснованных притязаний, что в конечном счете порождает специфические формы квазирелигиозности и фанатизма. Частично Бердяев объясняет это и тем, что «русский коммунизм» возник и развивался в стране, в которой религиозная идеология пронизывала все сферы культуры и жизни. Поэтому марксизм «заразился» некоторыми стереотипами православного сознания и стиля мышления. Сочетание завышенных и некритических самооценок, сильной воли к действию и некоторых черт религиозной психологии он называл «зловещим».

47. Вехи творчества и особенности мышления Л. Шестова

1. Вехи жизни

Лев Шестов (Лев Исаакович Шварцман) родился в 1856 г. в Киеве в семье текстильного фабриканта. После окончания гимназии поступил на математическое отделение Московского университета, затем перешел на юридический факультет. Закончил образование в Киеве в 1889 г.

Биографические сведения о раннем Шестове позволяют говорить о его общественном радикализме в юношестве. Уже в гимназии, а затем в Московском университете у него были конфликты с администрацией из-за участия в политической деятельности. Интерес Шестова к социальным вопросам нашел отражение в его обширной статье о фабричном законодательстве в России и подготовке диссертации, посвященной положению российского рабочего класса. Однако академической карьере Шестова не суждено было состояться: по политическим мотивам защита диссертации была запрещена Московским цензурным комитетом.

Конкретное содержание воззрений Шестова 80-х – начала 90-х гг. остается неясным, так как ни его статьи, ни диссертация никем не анализировались (неизвестны даже их точные названия). Если же судить по первым работам Шестова конца 90-х гг., то в них нет ничего даже отдаленно напоминающего его интерес к экономике, социальным отношениям или юриспруденции. Напротив, эти публикации свидетельствуют об утонченном эстетизме их автора и его глубокой обеспокоенности метафизическими проблемами.

Первое исследование Шестова «Шекспир и его критик Брандес» (1898) не привлекло к себе особого внимания. В 1900 г. выходит в свет работа «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше. Философия и проповедь», а в 1903 г. – «Достоевский и Ницше. Философия трагедии». Из этих сочинений было все еще трудно понять, что их автор не просто философски мыслящий и крайне скептичный литературный критик, а человек с глубоко пережитой философской позицией. Да и сам он еще слишком незаметно высказывался от своего собственного лица, предпочитая комментарии к цитатам из произведений избранных им писателей и философов.

Существенно иной характер имела его книга «Апофеоз беспочвенности» (1905), которой Шестов напрямую заявил о себе как оригинальный, весьма необычный философ. Мысль его, точнее, её «позитив», оставался всё таким же трудноуловимым, маскируемым скептико-иронической манерой рассуждений, упорной и своеобразной талантливой работой по разрушению различных философских систем, что прежде всего и было отмечено критикой в результате чего он обрел репутацию циника и нигилиста. Сборники статей Шестова «Начала и концы» (1908) и «Великие кануны» (1911) только укрепили это мнение о нём, хотя мало кто задумывался об истоках этой, говоря его же словами, смеси «величайшего цинизма, возвышенности, отчаяния и неслыханного сарказма».

Судьба Шестова схожа с судьбой Киркегора, Ницше и Достоевского по меньшей мере в одном – все они прошли через глубочайшее душевное потрясение: потеря Киркегором своей невесты Регины Ольсен, болезнь Ницше, переживания Достоевского накануне смертной казни. Нечто аналогичное, надо полагать, довелось испытать и Шестову. Скорее всего, это было связано с тем, что на его пути к браку возникли серьезные трудности: он родился и воспитывался в религиозной еврейской семье, тогда как невеста была православной. Вступив в брак за границей, он скрывал его от своего отца. Что-то надломилось в Шестове, выбило его из привычной колеи, обратило его умственный взор к реальностям абсурдного, трагического, случайного, катастрофического, иррационального и таинственного.

«Философия трагедии», сторонником которой Шестов провозгласил себя в книге «Достоевский и Ницше», всё очевиднее становилась религиозно окрашенной, поскольку в написанной им в период 1911 – 1914 гг. работе «Sola fide – Только верою» (опубликована в 1966 г.) имеются явные указания на бытие трансцендентного, Бога.

Общественная активность Шестова не была столь интенсивной, как деятельность других богоискателей. Он часто выезжал за границу и подолгу жил там (1885 – 1889 гг. – Италия и Швейцария; 1908 – 1914 – Германия и Швейцария). В революционные годы Шестов публиковался в журна лах «Мысль и слово», «Русская мысль», был одним из ведущих членов Вольной философской ассоциации в Петрограде. Вскоре Шестов эмигрировал на Запад. За границей Шестов написал большое число статей и книг. Среди них «Власть ключей» (1923), «На весах Иова» (1929), «Киркегард и экзистенциальная философия» (1939). Посмертно было опубликовано эпистолярное наследие философа, а также его работы «Афины и Иерусалим» (1951) и «Умозрение и откровение» (1964).

С середины 20-х гг. имя Шестова становится известным не только во Франции, где он жил и работал, но и в других странах Западной Европы. Особенно хорошо были приняты французским читателем его эссе о Достоевском и Толстом. Он оказал существенное влияние на французских экзистенциалистов (в том числе на Камю), много содействовал знакомству французов с новейшей немецкой философией. Благодаря ему во Франции узнали о работах Гуссерля.

Шестов был участником многих международных философских конгрессов, преподавал в парижском Институте Славянских исследований и в Сорбонне. Он пользовался признанием со стороны крупнейших европейских философов как один из наиболее глубоких и оригинальных мыслителей ХХ в., яркий представитель высокой русской культуры. Умер Лев Шестов в 1938 г.