45. Этика творчества н.А. Бердяева.

Свою специфику этика Бердяева приобретает в результате его стремления преодолеть обнаженные историей слабости и границы традиционных принципов как христианского, так и секулярного нравственного сознания. В основе экзистенциальной этики лежит нравственный опыт, делающий ее не тем или иным «измом», а непосредственным пережи­ванием диалектики добра и зла, проходящей через сознание и серд­це человека. Этическое познание – это познание особого рода, на­иболее бесстрашное и наиболее горькое. В нем раскрываются цен­ность и смысл жизни, и в нем же открываются зло и грех. В этичес­кой оценке есть элемент «смертельной горечи».

Подлинная этика, учит Бердяев, идет дальше идей благополучного устроения в жизни или даже спасения. Она должна раскрывать пути творчества нравственных ценнос­тей, ибо человек – существо не только ищущее идеалов, моральных принципов и спасения, но и творящее новые нравственные реальности. Отсюда следует, что нормативная этика, как и этика спасения, пассивны и недостаточны, они являются отражением закона и послу­шания в нравственном сознании. Духу человека более соответствует этика свободы, творчества и преображающего пророчества, прорыва сквозь всякие фиксированные, а потому и сковывающие динамику бла­готворящего духа мертвые и объективированные этические категории, законы и нормы. Цель этики в духе – со­риентировать человека на высшие ценности, раскрывающиеся как его мощь, на обладание верховным благом, знаменующим собой твор­ческую силу свободы.

Вопросы этики о добре и зле, их критериях и правилах различения Бердяев считает недостаточно глубоко поставленными, даже не основными, поскольку само добро и зло вторичны, производны от духа и свободы, в кото­рых они даны в своем первозданном и вначале нерасчлененном виде. Здесь он апеллирует к христианскому мифу о древе познания и дре­ве жизни, мифу о грехопадении, в результате которого возникло добро и зло, возникла их антиномия и началась трагедия познания, в том числе и морального. Вместе с тем он согласен с Ницше, кото­рый показал бессилие позиции субъекта, находящегося «по сю стор­ону» добра и зла.

Высшие ценности лежат по ту сторону разделения, точнее, до разделения добра и зла. Космическое и историческое испытание человеком свободы есть од­новременно и судьба добра и зла как особых сфер реальности.

Феноменология добра и зла включает в себя три фазиса. Первый связан с их происхождением, с вопросом о диалектике изначальной тео-ан­тропо-космической свободы. Сама «распря» между добром и злом, их различия являются эпифеноменом восстания против Бога не только зла, но и добра, не желающего примириться с фактом существования зла в той изначальной божественной свободе, из которой рождается сам Бог. Поэтому и атеизм, заме­чает Бердяев, имеет свое религиозное оправдание, как косвенное признание несовместимости идеи зла с идеей всемогущего Бога. Од­нако теодицея, имеющая для этики центральное значение, снимает эту проблему. По логике религиозно-экзистенциалистской этики, тво­рец сделал все для просветления изначальной свободы в согласии со своей великой идеей о творении. Но он не мог победить заклю­ченной в свободе тенденции зла не уничтожив свободы. Поэтому мир трагичен и в нем царит зло. С точки зрения «парадоксальной этики», история является обогащающим человека опытом различения добра и зла. В заключительном фазисе (само)испытания человека диалектикой доб­ра и зла сами эти феномены снимаются в акте зкзистирования либо в трагедии и смерти как моменте абсолютной богооставленности.

В своем нравственном развитии человечество проходит различ­ные эпохи. Первой соответствует этика закона, как исторически необходимая, но становящаяся в итоге этикой обыденности, этикой отчужденного и внутренне опустошенного социализированного субъекта. Более высокий тип этики – этика искупления, в рамках которой человек пытается избавиться не только от зла, но и от различения добра и зла. Однако внутренним мотивом такой в итоге пораженческой и иждивенческой этики является, согласно Бер­дяеву, мучительная жажда того, что Бог примет участие в разрешении непосильной для сознания проблемы добра и зла.

Вместе с тем, все эти этики, как и евангельские этики страдания, аскетиз­ма и любви, игнорируют активность личности в фундаментальном ре­шении коллизии добра и зла. Подлинным основам человеческого существования соответствует этика творчества – встречный, внутренне свободный ответный зов человека на требование Бога одолеть зло. Этика творчества – этика свободных даров и гениальности, она предполагает духовную ре­волюцию и выявление аристократического начала в человеческой ду­ховности. Согласно этике творчества, всякий нравственный акт но­сит творчески-индивидуальный, но не индивидуалистический харак­тер, потому что в этом акте личность принимает на себя всю пол­ноту бремени свободы и ответственности за судьбы бытия и мировой истории.

Хотя такая этика дискретна, всегда неповторима и не тер­пит ни подражания, ни эпигонства (и в этом также состоит её аристократи­зм), через свободный дух нравственного творчества личность связа­на с духом соборности, т.е. с подлинным в человечестве. Аутентичная нравственная жизнь должна быть вечным, свободным, огненным творчеством, вечной юностью и дев­ственностью духа и свободы.

Произведение «О назначении человека. Опыт парадоксальной эти­ки», в котором нравственная философия Бердяева получила свое це­лостное изложение – одна из его наиболее крупных и универсаль­ных по замыслу работ. Можно провести в данной связи аналогию ме­жду ней и «Оправданием добра» В. Соловьева, поскольку и в том и в другом случае мы имеем развернутое изложение философских воззре­ний, пропущенных сквозь призму категорий нравственного сознания.

Разумеется, бердяевская этика осложнена мощным и даже воинствующим личностным началом, она весьма психологизирована. В ней под углом зрения морали рассматриваются такие, скажем, феномены, как страх, ужас, тоска, забота, скука, пошлость, фантазмы, обыден­ность, трусость и т. д. Однако с этикой В. Соловьева ее роднит дух свободы, призыв к нравственному творчеству и защите суверенности ли­чного начала во всех сферах человеческой жизнедеятельности.

Особое место в бердяевской аксиологии и антропологии занимает идея богочеловечности. В ней нашло свое выражение усилие Бердяева преодолеть наличные формы гуманизма, примирить этику человека с этикой Христа, и тем самым как возвысить человечность, так и приблизить божественное к человеческому. Вместе с тем через интуицию богочеловечности он развивает соловьевскую концепцию богочеловечества, обогащая её новым антропологическим, этическим и гуманистическим содержанием. Исходным в суждениях Бердяева о богочеловечности служит его убеждение в том, что прежний гуманизм был лишь одним из «диалектических моментов в раскрытии человеческой личности». Его ошибка состояла не в том, что он переоценивал значение человека, а в том, что он недооценивал его достоинства и возможностей, не обеспечивал ему достаточных гарантий свободы от мира и общества. Причина такой недооценки – в забвении факта богоподобия человека. Разъясняя эту мысль, Бердяев пишет: «Образ человеческой личности есть не только образ человеческий, но и образ Божий. В этом скрыты все загадки и тайны человека. Это есть тайна богочеловечности, которая есть парадокс, рационально невыразимый. Личность тогда только есть личность, когда она есть личность богочеловеческая. Свобода и независимость человеческой личности от объектного мира и есть её богочеловечность». Бердяев явно хотел преодолеть гуманизм как моральную доктрину, придав ей «пневматологический» и онтологический смысл, поскольку и свобода, и элемент трансцендентности постулируемого им гуманизма включают характеристики более фундаментальные, чем категории этики. Такой интерпретации человека, убежден Бердяев, не приемлет ни рационалистическое богословие, ни старый гуманизм. В личности есть что-то превышающее её самою. Открываемое в экзистенциальном опыте богоподобие возвышает человека над ним самим и обеспечивает возможность трансцендирования, превосхождения самого себя в себе. «…Совершенно невозможно, – настаивает Бердяев, – понять эту тайну богочеловечности в свете философии тождества, монизма, имманентизма. Выражение этой тайны предполагает дуалистический момент, опыт трансцендирования, переживания пропасти и преодоления пропасти. Божественное трансцендентно человеку, и божественное таинственно соединено с человеческим в богочеловеческом образе. Только поэтому возможно в мире явление личности, не рабствующей миру». В своем стремлении преодолеть пропасть между человеческим и трансцендентным Бердяев идет так далеко, что усматривает человечность в самом Боге: «Бог раскрывается как Человечность. Человечность и есть главное свойство Бога, совсем не всемогущество, не всеведение и пр., а человечность, свобода, любовь, жертвенность… Бог человечен и требует человечности».

Теология свободы, которую Бердяев исповедовал всю свою жизнь, не позволяла ему порвать с фундаментальными гуманистическими ценностями. Более того, он призывает Бога помочь человеку в его борьбе за идеалы гуманизма. «Нужно, – говорит Бердяев, – обращаться к Богу для борьбы за свободу, за справедливость, за просветленное существование». При этом, напоминает Бердяев, нельзя забывать, что человек – это самостоятельное существо, в нем есть свобода, не детерминированная Богом, и самостоятельные истоки творческой мощи.