44. Историософия н.А. Бердяева.

Бердяевская философия истории оригинальна не только своей методологией, но и результатами анализа некото­рых глобальных феноменов ХХ в.: науки, техники, войны, религии, мирового капитализма и коммунизма. История рассматривается Бердяевым как богочеловеческий про­цесс, т.е. как стадиальный процесс отпадения Богом сотворенного человека от своего творца, как момент соединения человечества с Богом в мо­мент сошествия Христа на землю и, наконец, как последующее активное встречное движение человечества к Богу на основе откровений христианства. Это и есть богочеловеческий процесс. Новое, что добавляет здесь Бердяев к концепции богочеловечества В. Соло­вьева, состоит в идее наступления третьей эпохи богочеловеческо­го процесса (иногда она называлась им эпохой религии Духа или Тре­тьего завета).

Суть её состоит в откровении одновременно Бога че­ловеку и человека Богу. Последнее достигается сверхобычным раскры­тием и проявлением творчески-духовных потенций человека и встречным откро­вением Духа. Иначе говоря, судьбы мира ставятся в зависимость не только от Бога, но и от человека, в зависимость от его активнос­ти, направленности духа и свободы. В работе «Смысл творчества» Бердяев делает следующий вывод из своих размышлений о смысле истории: «Три эпохи божественного откровения в мире – три эпохи от­кровения о человеке. В первую эпоху изобличается законом грех че­ловека и открывается природная божественная мощь; во вторую эпоху усыновляется человек Богу и открывается избавление от греха; в третью эпоху окончательно открывается божественность творческой человеческой природы и мощь божественная становится мощью челове­ческой».

Еще до революции Бердяев говорил о том, что философия исто­рии должна включать в себя идеи эсхатологизма, неминуемого конца, трагизма и принципиальной неудачи истории. В полной мере песси­мизм экзистенциалистской историософии выявился в его эмигрантских работах, в которых отразилось переживание гибели многих культурных ценностей дореволюционной России и прежде всего – ценностей традиционно дворянских, аристократических. Либеральные ценности также оплакивались как безвозвратно погибшие. В этом случае невольно смешивались дворянско-либеральные ценности с либерально-демократическими. Но на уровне сознания Бердяев всегда с презрением относился ко всему буржуазному, что, видимо, было невольной данью как своему происхождению, так и юношескому увлечению марксизмом. История, повторял Бердяев вместе со многими мыслителями нового религиозного сознания, есть неудача духа и трагедия. Он рассматривал её одновременно как социализацию и овременение, застывание свободы и активности. Вместе с тем она оказалась неудачей, ибо в ней во всё большей степени действуют «че­ловеческие массы и коллективы, которые не могут вместить духовной полноты и всегда искажают истину». Эсхатологический пессимизм был дополнен впоследствии обеспокоенностью Бердяева за судь­бы человечества перед лицом возрастания антигуманистических и тоталитаристских тенденций в мире, усиления технократизма, нега­тивных последствий научно-технического прогресса, разрушительного потенциала военных тех­нологий и средств массового уничтожения, раскола мира на две враждебные друг другу мировые социальные системы: «лагерь капитализма» и «лагерь социализма». Середина ХХ в. стала называться им не только тоталитарной и антигуманистической, но и технической эпохой. Глубокий конфликт морального, духовного с технико-экономическим и политическим в жизни человечества Бер­дяев считал главной причиной кризиса личности, её разрушения.

Сегодня, когда ужасы ушедшего в прошлое ХХ века хочется считать невозвратными, особенно очевидно, насколько значимы были эти трево­ги философа. Его стремление помочь людям осмыслить масштабы грозящей мировой ка­тастрофы, указать на существенный фактор её предотвращения – духов­ность, человечность человека, его свободную добрую волю противостоять злу и разрушению, возможно, и не доходили (как они не доходят и сегодня) до сознания многих людей. Но это лишь подтверждает его горькую истину о тёмных последствиях либо стадообразного «вхождения масс» в историю, либо «запихивания» их в неё в качестве пушечного мяса или бездумных потребителей.

Исполнены большого нравственного смысла и идеи Бердяева об исторической ответственности людей, о важности прояснения и нравственно-интеллектуального переживания человеком истории как своего личного существования, своей личной судьбы. Историческое, по Бердяеву, – это особая реальность, схватывание которой предполагает выполнение человеком опре­деленных процедур, ориентирующих его не столько на социологическое, экономическое, эмпирическое или иное безлично-научное исследование прош­лого, сколько на собственно человеческое его осмысление, на осо­бого рода вживание и переживание истории, в которых преодолевает­ся субъект-объектное её познание. Отправной пункт достижения такого состояния – убеждённость в том, что «человек находится в историческом и историческое находится в человеке». Вместе с тем «душа» истории, её тайна и сокровенный смысл связаны с внутренним миром человека, а не с чем-то внешним – ведь история есть изначально история человека, его рождения и смерти, его судьбы. Вот почему, «для того чтобы проникнуть в тайну исторического, я должен прежде всего постигнуть это историческое и историю как до глубины моё, как до глубины мою историю, как до глубины мою судьбу. Я должен поставить себя в историческую судьбу и историческую судьбу в свою собственную глубину», ибо есть «глубокое тождество между моей исторической судьбой и судьбой человечества, так глубоко родной мне».

Бердяев считал, что исключительная роль в выработке адекватного исторического сознания принадлежит философии истории. Её значение определяется особой жизненной функцией философии в экзистенциализме, а также тем, что судьба человека и «метафизика истории» – это одно и то же. Историософия, как жизнепреобразующее знание и область духовной активности человека, должна раскрыть связь между историческим и метафизическим, временным и вечным. Она преодолевает разрыв и противоположность между личностью и историей, открывает человеку смысл его собственного существования и смысл истории. В силу парадоксов исторического времени философско-историческое познание предстаёт как некое «пророческое проникновение в прошлое, которое есть также и проникновение в будущее, потому что метафизическая история прошлого раскрывается как будущее, а будущее раскрывается как прошлое».

При поверхностном подходе может сложиться впечатление о чрезмерных притязаниях экзистенциалистского исторического сознания. Однако ничего фантастического здесь нет. Всё дело в необычности языка и редко встречаемой в жизни эмоциональной окраске суждений об истории. Если говорить несколько иным языком, то речь у Бердяева идет об активном, ценностном, открывающем смысл и смысл приписывающем характере исторического сознания. Соответствующим образом настроенное историческое сознание позволяет через знание прошлого проникать в будущее, прозревать его в ретроспективе истори­ческого опыта человечества. Если к тому же оно пропущено через систему фундаментальных ценностей человека, то не исключено, что он может возвыситься и до того, что сможет взять на себя одну из величайших и благороднейших ответст­венностей – сохранять и укреплять связь времен в будущем через настоящее и прошлое.

Мировоззрение Бердяева глубоко противоречиво. Эти противоречия не формально-логические или даже диалектические, а глу­боко жизненные, психологические. Терзаемый несовместимостью цен­ностей старого и нового, он оплакивал аристократизм, судьбы свободы в России и, уповая на революцию духа, призывал сохранить все духовные завоевания истории, несмотря на неизбежность её постоянных неудач, рывков, срывов, катастроф и попятных движений, кровавых революций и столь же насильственных реставраций. Его интеллектуальная интуиция во всем обнаруживала смешение истинного и ложного. Он усматривал в самой действительности тотальный хао­сокосмос, порождённый человеческим духом. И дух этот был и остается однов­ременно властелином и рабом создаваемого им мира.

Бердяев оставил богатое наблюдениями и интуициями творческое наследие, пронизанное глубокими тревогами об особенностях исторического развития России. Последнему было посвящено специальное внимание в книгах «Русская идея» и «Истоки и смысл русского коммунизма».

Тема России всегда была одной из центральных для отечественных мыслителей. Уже в «Слове и благодати» (1049) митрополита Киевского Илариона были поставлены вопросы о судьбе страны, о ее месте и назначении в мировой семье народов, о специфике её культуры, её высших ценностях и приоритетах, о движущих силах и закономерностях её исторической динамики. Бердяев едва ли не замыкает череду русских гениев, посвятивших свои дарования раскрытию «тайны», «загадки», смысла русской истории, судьбе России, «русской идее». Именно через раскрытие термина «русская идея», словосочетания, впервые употребленного Достоевским, подхваченного и превращенного в философему Вл. Соловьевым, он стремился объяснить прошлое, настоящее и будущее России.

Не меньшее значение для Бердяева имели и моральные проблемы. Прежде всего потому, что само моральное, связанное с вопросом о добре и зле, воплощает собой самый мощный эпифеномен (вторичное проявление, побочный продукт или симптом) глубинной жизни духа и свободы.