40. Общие мировоззренческие позиции н.А. Бердяева. Идея установки духа.

Присущие Бердяеву свое­образные и яркие философско-литературные дарования раскрывались через импрессионистский, символистический, афористический, ин­туитивный и феноменологический, исповедальный, профетический (пророческий), весьма эмоциональный и динамичный стиль мышления и пись­ма, что в итоге и сделало его не просто оригинальным, но и одним из самых ярких, выдающихся философов ХХ в.

В бердяевской мысли отразились многие традиции отечественной философии: гносеологические, антро­пологические и историософские идеи славянофилов и Вл. Соловьева, этический парадоксализм, ощущение антиномичности и тайны человеческого существования, столь характерные для творчества Ф.М. Достоевского, независимость и благородство духа А.И. Герцена и Н.Г. Чернышевского, радикализм концепции свободы и социально-философской мысли М.А. Бакунина. Бердяева привлекала теория «борьбы за индивиду­альность» Н.К. Михайловского, моральный анархизм и потрясающая открытость и искренность Л.Н. Толстого, «реакционная романтика» К.Н. Леонтьева. Немало идей он почерпнул из работ русских теологов кон­ца ХIХ – начала ХХ вв., особенно В.И. Несмелова, позже – П.А. Флоренского. Интенсивный обмен идеями происходил между ним и его современниками, философами и религиозными мыслителями В.В. Розановым, Д.С. Мережковским, С.Н. Булгаковым, Л. Шестовым и др.

Среди западноевропейских влияний наиболее заметным было воз­действие на Бердяева идей И. Канта и Я. Бёме. Вместе с тем ему были хорошо известны и новейшие тече­ния западноевропейской мысли – неокантианство, феноменология, бергсонианство, прагматизм, ницшеанство. В зрелый период он ревниво откликался на первые работы М. Хайдеггера и Ж.П. Сартра.

Бердяев писал, что он со многим мог сжиться, но ни с чем не мог ужиться. Особенно сложными у него были отношения с марксизмом и христианством. Первый всегда притягивал и отталкивал одновременно, постоянно «мучая» его. Второе было глубоко близко ему (особенно сам образ Христа), но собственная мысль Бердяева постоянно наталкивалась на границы всяких теологий и многих догм христианского вероучения. Ему было тесно в любых философских и религиозных системах, и он не без иронии мог называть свои религиозные размышления «неблагочестивыми».

Произведения Бердяева асистемны и не дискурсивны. Они пред­ставляют собой вихревые сгустки мыслей, психологизирован­ные философские «исповеди» или эссе на ту или иную тему, описываемую чередой интуитивно связанных между собой идей, догадок, оценок, «микроисповедей», невольных жалоб, резких неприятий, опровержений и предсказаний. Всё это затрудняет систематизацию и аналитическую реконструкцию исповедуемой им философии. Но это не означает, что в ней нет стержня, определенных гносеологических установок, специфи­ческой онтологии, философии человека, историософии, этики и других традиционных блоков зрелого и систематически продуманного философского учения.

Одна из ранних глубоких черт мировоззре­ния Бердяева связана с его изначальной верой в реальность, первичность и мощь идеального. Однако в отличие, например, от Со­ловьева, считавшего реальность духа не только первичной, но и объективной, его больше интересовали реальность и возможности внутреннего мира личности, раскрывающаяся в ней как суверенном субъекте бесконечная Вселенная свободы, ничто, воли, энергии духа, разума, добра, жалости и бесконечного числа других ценностей, беспрерывно обновляемых и творимых этим «микрокосмом», или, как часто говорит Бердяев, точкой пересечения двух миров – «ноуменального» и «феноменального», «подлинного» и «объектного». Между тем всякая идеальность и духовность были связаны у Бердяева с человеком как фундаментальной реальностью. И это спасало его от идеализма и солипсизма. Личность представала в сознании Бердяева больше чем субстанция с ее статикой и завершенностью. Человек – динамический, всеобъемлющий и творческий дух, свободный и огненный процесс, лежащий в основе всякой данности. Рождение личности подобно рождению вселенной, мира. И даже с внешней стороны этот феномен экстраординарен: «Когда личность вступает в мир, единственная и неповторимая личность, то мировой процесс прерывается и принужден изменить свой ход, хотя бы внешне это не было заметно».

Если в работах периода легального марксизма он отстаивал идею ап­риорности психологического, делающего законным субъективизм и индивидуализм, а также рассматривал волю человека как осно­ву деятельности, творящей экономику и социальные отношения, то впоследствии Бердяев отказывается «примирять» субъективное и объективное, считая основной задачей философии разрушение в духе и духом мира объектов: «В каждое мгновение жизни нужно кончать старый мир, начинать новый мир. В этом дыхание Духа».

Идея установки духа

Такая суперактивная антропоцентристская позиция не могла основываться на логике, на каком-то доказательстве. Последнее воспринималось Бердяевым как не более чем синдром «падшего», т.е. ма­териализованного духа, свободы. Тем не менее, он многократно и как бы невзначай, специально не развивая и не обосновывая эту мысль, призывает к принятию некоторой исходной идеи, согласно которой мир радикальным образом зависит от установки сознания, свободы или духа, от цели и харак­тера их нaправленности (интенциональности) субъектом, носителем этих идеальных фено­менов, обладающих способностью воздвигать и разрушать социальные и космические миры: «Человек конструирует свое сознание и конструирует мир согласно основной нaправленности своего духа, своей избирающей воли». Избрание воли и направленность духа не могут не быть свободными, ничем не детерминируемыми актами, поскольку свобода не обосновывается и не оправдывается, а сама все оправды­вает и обосновывает: «Направление воли свободных существ создает природную необходимость, рождает связанность. Материальная зави­симость есть порождение нашей свободной воли».

Именно поэтому сама философия Бердяева, будучи свободным и опредёленным образом направленным актом духа, предстает как некая безосновность. Философствование не мотивируется каким-то внешним по отношению к философии содержанием. В плане ее познания и как факт культуры она получает свою аутентичность и истинность в симпатическом акте её свободного избрания, признания и принятия как таковой, точнее как рыцарских доспехов – знака человеческого благородства и мощи.

Бердяев предъяв­ляет ряд требований к установке сознания. Она должна быть феноменологической (направленной на глубинное), а не феноменалистической (связанной с явлением); целостной, синтезирующей в себе все лучшие интеллектуальные, нравственные, эстети­ческие, эмоционально-психологические и другие позитивные дарования личности; она должна быть направлена на вечное, а не на временное и преходящее; подлинная установка обращена вглубь духа субъекта, а не на объективное и вещное; подлинная направленность человека связана с самотрансцендированием, экстазом, с мистическим общением человека с Богом. Выполнение этих требований ведет к достижению состояния экзистирования, к обретению и одновременно творчеству мира подлинных реальностей.