36. Философия истории в. Розанова.

Наиболее полное свое выражение антиисторизм Розанова получил в его апокалиптической философии истории. Ее разработке посвящена значительная часть книги «Люди лунного света», в которой, по словам автора, произведен коренной пересмотр «плана всемирной истории». Панэротизм выступает и здесь в качестве исходного системообразующего принципа. История, по Розанову, существует потому, что в мире живут и действуют разнополые люди. История – это, в сущности, динамика половых отношений, ведомая той или иной религиозной идеей. Свой конкретный облик розановская историософская схема обретает в свете идеи «бессемянных людей», образцом и духовным «первородителем» которых является беспорочно зачатый Иисус Христос.

Христианский тип культуры, рассуждает Розанов, стал мировым и все более определяющим судьбы человечества. Это означает начало торжества в истории не мужского или женского, а «третьего пола». Оторванные от жизни, от пола как «оси мира», «бессемянные» люди отличаются аскетизмом, преувеличенным и потому нездоровым интересом к духовному, к культуре, а не к жизни. Наиболее ярким представителем «третьего пола» является инок или монах. Из их кельи вышел «весь аромат» европейской цивилизации. «…Одно оно (иночество – В.К.) составляет поворот в истории древнего к новому, оно есть виновник и создатель “новой эры”». Говоря о будущем, Розанов впадает в соблазн пророчества: «Никогда не будет детей. Никогда не будет дома, “хозяйства” – иначе как в смысле помещения, стоянки, логова, квартиры, кельи, пещеры, палатки… Таким образом, глубочайше будет разрушен тип социальной жизни, разрушен не в бытовом, а в психологическом корне, т.е. более глубоком. Не менее разрушается тип истории. Будущее не нужно тому, у кого не будет потомства… И все это – от нетвердых ног (подлинного) монаха, тонкой его шеи, длинных волос, женоподобного голоса». История прекратится, когда наступит царство «бессемянных святых».

В философии истории Розанова причудливым образом переплелись логика пансексуализма, витализма, духа Ветхого Завета, неприятия христианских мотивов аскетизма и мироотрицания. Последнее является наиболее реальным компонентом, казалось бы, столь фантастической и далекой от жизни философии истории.

37. Религиозный модернизм в. Розанова.

Существенным компонентом мировоззрения Розанова является его религиозный модернизм, содержащий в себе не только мистическую, но и философскую, психологическую и социальную компоненту. В богатой палитре религиозного реформаторства в России рубежа ХIХ – ХХ вв. Розанову принадлежало особое место. Он хорошо чувствовал существенные различия в психологии веры, в мировоззрении ветхозаветного и новозаветного человека. Если в Ветхом Завете одной из непоколебимых ценностей является родовая жизнь, семья, деторождение, то «у христиан все “неприличное”, и по мере того, как “неприличие” увеличивается – уходит в “грех”, в “дурное”, в “скверну”, в “гадкое”: так что уже само собою и без комментариев, указаний и доказательств, без теорий, сфера половой жизни и половых органов, – этот отдел мировой застенчивости, мировой скрываемости, – пала в преисподнюю “исчадия сатанизма”, “дьявольщины”, в основе же “ужасной, невыносимой мерзости”, “мировой вони”».

Отрицание Розановым новозаветного духа, его веры никогда не было полным и последовательным. Неизменным было только подчеркивание противоречия между Старым и Новым Заветом, а также внутренней дисгармонии между темой рождения и смерти Христа, между темной, пессимистической и светлой, жизнеутверждающей стороной евангельской религиозности: «Есть какое-то противоборство, опровержение друг друга между гробом и колыбелью, рождением и смертью, в последней инстанции между Вифлеемом и Голгофой. Но в этом взаимном “опровержении” которая сторона мира разрисована ярче – та и побеждает».

Ранее отмечалась тенденция Розанова «спустить» Бога на землю, ввести его в круг обрядовой и бытовой жизни. Фактически такое понимание, точнее практика религии была весьма традиционным фактическим способом восприятия христианства большинством верующих в России, способом идентификации себя с православием. Розанов лишь придал этой практике легитимность, воспев бытовое православие как высший тип проявления религиозной веры: «Много есть прекрасного в России, 17-ое октября, конституция, как спит Иван Павлыч. Но лучше всего в чистый понедельник забирать соленья у Зайцева (угол Садовой и Невск.). Рыжики, грузди, какие-то вроде яблочков, брусника – разложена на тарелках (для пробы). И испанские громадные луковицы. И образцы капусты. И нить белых грибов на косяке двери. И над дверью большой образ Спаса, с горящею лампадой. Полное православие».

Непоследовательность религиозного модернизма Розанова нередко выливалась в нежелание что-либо изменять в православии: «Да, может быть и неверен “план здания”, но уже оно бережет нас от дождя, от грязи, и как начать рубить его?». В более широком смысле охранительство формулировалось следующим образом: «…Сегодня мы можем повторить только исчезнувшее “вчера”, без всяческой существенной новой прибавки». Но этот самогипноз не мог обмануть (так желавшего обмануться) Розанова в том, что вступавшая в ХХ век религия отягощена глубоким кризисом, что она должна неизбежно испытать серьезные трансформации: «…Тело поднимает ропот против души, мир против церкви, грех против святости, пред ним лежащей. В этом и ни в чем другом смысл религиозных движений за последние века, то явно направленных против церкви, то как будто благоприятных ей, хотящих только кое-что в ней поправить… поправить какими руками? по законам чьей совести? нашей прокаженной, пригнувшейся в зависти, кусающейся? Это мы-то будем что-нибудь поправлять? да и к чему тут поправлять – все свято, окончательно…».