35. Тема личности, семьи и общества в произведениях в. Розанова.

Семья как «малый храм бытия», «часовенка» – вот синоним истинного отечества, соборности. Кроме родственников она может вместить знакомых и друзей. Их типаж или социальный статус – мелкие чиновники, государственные служащие, духовенство и т.д., низшие бюрократизированные, отчужденные от общественной динамики, консервативные слои населения российской абсолютной монархии. Примечательно, что этот слой Розанов считает «солью земли», даже интеллигенцией. «… Говоря “интеллигенция”, я именно разумею местного попа и фельдшера, т.е. людей работы, “земли” и “почвы”… в городе – это чиновник, врач и непременно священник». Их семьи – самая «аристократическая форма жизни». Специфический «ультрадемократизм», точнее плебейский аристократизм Розанова иногда принимал вызывающие формы: «Семейный сапожник не только счастливее, но он “вельможнее” министра…». Всякий, кто не допускался в «ковчег» бытия, воспринимался подозрительно и враждебно. С ним можно было скандалить, говорить ему непристойности: «Понимаете ли вы… что Спенсеришку надо бы драть за уши, а “Николаю Григорьевичу” дать по морде, как навонявшему в комнате конюху».

Основные позитивные качества семейной жизни складывались из тех признаков и функций семьи, которые более всего отвечали внутреннему чувству Розанова. Это – ценности частной жизни: интимность, уют, теплота и защищенность от всего внешнего, место, где происходит чадозачатие – высший творческий и мистический акт, на который только и способен человек. Здесь творится вечность личной жизни через передачу мужем жене семени для их последующего существования в потомках.

Всё это – сверхсоциально и сверхисторично. Отсюда – нелюбовь Розанова к истории и прогрессу, которые по определению несут в себе нежелательные перемены в быте и семейной жизни. Консерватизм ощущался уже в первой его работе «О понимании…». В дальнейшем неприятие каких-либо социальных изменений, даже если и сам он видел их необходимость и неизбежность, приобрело форму резких и бездоказательных нападок на то, что не устраивало его консервативное сознание. Так, реакцией Розанова на развитие капитализма было либо мрачное кликушество («Мы вступаем или, точнее, вползаем в какое-то бесконечно удушливое средневековье “труда, промышленности и образования”»), либо псевдоаристократическое брюзжание против духа буржуазности: «…Поистине гадок буржуа ХIХ века, самодовольный в “прогрессе” своем, вонючий завистник всех исторических величий и от этого единственно стремящийся к уравнительному состоянию всех людей, – в одной одинаковой грязи и в одном безнадежном болоте».

Семья, семейный быт, бытовая простонародная культура рассматривались Розановым как оплот, основа всего общества, самого исторического существования России. Вот почему основой всякой государственной политики царизма должно было быть, по его разумению, охранение того, что есть, что сохраняет традиции семейной, частной жизни более или менее благополучного большинства населения страны. Главными возмутителями этой стабильности являются, по Розанову, революционеры, воспитанные на «прогрессивной» и «нигилистической» русской литературе и на западных социалистических идеях.

Другим оплотом семьи является православие, которое «в высшей степени отвечает гармоническому духу, но в высшей степени не отвечает потревоженному духу». Православие «обытовлялось» Розановым больше, чем идея Бога. Оно прямо связывалось не просто с обрядами и религиозными требами, но с… дровами, капустой и картошкой: «Квартира тёплая, дрова недороги, капуста и картофель “нынешний год” хорошо уродились: зачем же “нынешний год” я стану менять православие?.. Православие в высшей степени приноровлено к среднему удовлетворительному состоянию… православие в высшей степени приспособлено к капусте и картофелю».

Но семье угрожал не только капитализм, социализм и революции. Ей угрожало то в православии, что «гнушалось полом», что вводило ограничения на брак и развод, на признание или не признание детей «законнорожденными» или «незаконнорожденными». «Метафизические» причины ущербности православного и в целом христианского понимания быта, семьи и пола восходят к природе самого Христа, безбытного, бессемейного, «бессеменно зачатого». Розанов много писал о том, что с рождением «сладчайшего» Иисуса земля, половые отношения, чадозачатие «прогоркли», что христианство породило «супранатурализм», идеализм и духовность, отрицающие натуральность, физиологичность, телесность человеческого существования.