Человеческий образ Хумбабы
Если мы начнем рассматривать Хумбабу с человеческой стороны, нетрудно будет найти некоторое сходство между ним и Гильгамешем. Оба они – воины, оба – божественного происхождения, оба являются хранителями и повелителями вверенных им областей, оба имеют могущественных богов-защитников (Гильгамеш – Шамаш и Лугальбанда, Хумбаба – Эллиль и также отчасти Шамаш). Неслучайно именно Гильгамеш, а не Энкиду, рубит Хумбабе голову – богоподобного может победить только богоподобный; это неотменяемый закон даже в чересчур «продвинутом» для своего времени «Эпосе о все видавшем».
Образ Хумбабы в поэме очень быстро от божественного становится рабским, поверженным - человечьим. В том переводе эпоса, которым я пользовалась выше, отсутствует фрагмент с признанием главенства Гильгамеша над Хумбабой, однако в более широком переводе И.М. Дьяконова, который можно найти в издании «Литпамятники» Академии Наук СССР (1961 г.), этот момент описан:
Хумбаба сдался, вещает Хумбаба Гильгамешу:
«Ты, Гильгамеш, пощадить меня должен!
Ты будешь господином, рабом я буду!
Нарублю тебе кедров, гор моих порожденье,
Дома тебе из тех кедров построю»
После прочтения этого отрывка становится ясно, что Гильгамеш мог получить кедр без крови. Однако не убить Хумбабу, не посягнуть на его божественное происхождение значило бы остаться на прежней «человеческой ступеньке». Энкиду, олицетворяя собой неотъемлемую часть Гильгамеша (после ритуала «побратимства» их образы неразделимы) здесь играет на руку владыке Урука – уговаривает его не миловать чудовище, и Гильгамеш поддается, тем самым, как уже говорилось несколько выше, открыто переча природе и воле богов-ануннаков, ставя собственную волю превыше их воли.
Таким образом, убийство Хумбабы (читай, поруганье и отверженье природы) является отправной и бесповоротной точкой к изменению судеб наших героев, через него божественный образ Гильгамеша только начинает «зарождаться». Как известно из содержания эпоса, за «подвиг» Гильгамеша пред богами жизнью расплатится Энкиду, а урукский царь отправится в долгое путешествие, в котором, сам того не зная, еще не раз презрит свою «человеческую треть».
Сидури
Сидури – корчмарка, хозяйка богов, что живет «у пучины моря», является «второй точкой» в развитии божественного образа Гильгамеша. Если в первом случае Хумбаба как бы запускает процесс обожествления (после победы над кедром божественность Гильгамеша равна «зародышу»), то Сидури «раскручивает» его с новой силой, как бы показывая нам Гильгамеша как божество уже более зрелое, но по-прежнему архаичное, абстрактное, «младенческое». Надо сказать, что Сидури чрезвычайно важна в эпосе не как богиня-хозяйка, а именно как женский персонаж и некий «маяк», уцепившись за который, мы можем лучше понять развитие Гильгамеша.
Гильгамеш – Энкиду, Сидури – Шамхат
То, что Гильгамеш к тому времени уже потерял часть своей человеческой природы, автор эпоса показывает нам с первых строк описания Сидури в десятой таблице:
Живет она, брагой богов угощая, Ей дали кувшин, ей дали золотую чашу, - Покрывалом покрыта, незрима людям.
То есть по всему выходит, что люди Сидури видеть не могут. Мало того: живет она на краю мира, у берегов Океана – мало кто из смертных смог бы проделать путь до её «корчмы» (здесь сразу стоит вспомнить людей-скорпионов, которые, несмотря на человеческую природу Гильгамеша, пропустили его «по дороге Шамаша» к Утнапишти).
Гильгамеш приближается к ее жилищу - Шкурой одетый, покрытый пылью, Плоть богов таится в его теле
Здесь, как мне кажется, явно прослеживается параллель облика Гильгамеша со «звериным младенчеством» Энкиду. В первой таблице Энкиду сравнивается по облику с божком Сумуканом, («одеждой одет он, словно Сумукан»), который является покровителем зверей, «царем гор» (уж не стал ли и Гильгамеш царем гор после убийства кедра?) и часто изображается нагим или одетым в шкуры. Про упомянутую выше «плоть богов», думаю, тоже много говорить не придется. Всё указывает на то, что Гильгамеш в своем путешествии переживает жизнь Энкиду до встречи с самим собой! Можно сказать, что смерть Энкиду заставила время для Гильгамеша как бы начаться вновь, с нуля, и он, потеряв прежние опоры, пытается обрести опору новую - в бессмертии, отчасти повторяя и первые шаги своего побратима.
Не будем забывать и о том, что еще в начале дружбы любовно-братскими узами героев связала сама богиня Нинсун, поэтому даже после смерти одного героя они не перестают быть едиными, и судьбы их также переплетены. Так что Сидури здесь – такая же «соблазнительница» для Гильгамеша, какой стала Шамхат для Энкиду. Мало того: здесь мы можем увидеть даже некоторый библейский мотив. Жилищу Сидури предшествует вход Гильгамеша в прекрасный сад, где «каменья плодоносят», и это волей-неволей отсылает нас к Эдему. Нельзя ли также сравнить с Эдемом и те земли, где до встречи с блудницей жил Энкиду?.. Таким образом и Шамхат, и Сидури – как бы прообразы библейской Евы, соблазнившей Адама на прегрешение. Именно женщина послужила началом человеческой жизни для Адама; Энкиду человеком делает связь с Шамхат. Сидури же пытается «соблазнить» Гильгамеша образами из его беспечного прошлого:
Гильгамеш! Куда ты стремишься?
Жизни, что ищешь, не найдешь ты!
Боги, когда создавали человека, -
Смерть они определили человеку,
Жизнь в своих руках удержали.
Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок,
Днем и ночью да будешь ты весел,
(Тут опять вспомним человеческую юность Гильгамеша: «днем и ночью он буйствует плотью». Но это раньше, а сейчас…)
Праздник справляй ежедневно,
Днем и ночью играй и пляши ты!
Светлы да будут твои одежды,
Волосы чисты, водой омывайся,
Гляди, как дитя твою руку держит,
Своими объятьями радуй подругу -
Только в этом дело человека!
Можно также предположить, что под «подругой», которую нужно «радовать объятьями», Сидури подразумевает саму себя. Тогда сходство её с Шамхат становится абсолютным.
Гильгамеш отвергает всяческие намёки и предложения Сидури, таким образом проходя еще одну «контрольную точку» на своем пути: в случае Хумбабы он ставит себя выше природы, в случае с Сидури – выше человеческого быта и комфорта (что она, собственно, и олицетворяет). Тут-то и можно выискать незаметный на первый взгляд, но такой важный для эпоса в целом переход от быта к бытию.
Игнорируя Сидури, Гильгамеш вновь становится на ступеньку ближе к обретению божественности; он покидает корчму «приграничной богини», чей образ в эпосе – образ быта и человеческого комфорта, и отправляется на поиски Уршанаби – корабельщика героя потопа, Утнапишти.