§ 2. Новая волна классицизма во Франции начала XVII века. Образование Академии и спор о «Сиде»

В то время как в театре и поэзии господствовало течение, осво­бодившееся от предписаний ренессансного классицизма, возникла реакция, направленная против того, что стало казаться чрезмер­ной свободой. Социологи литературы связывают это идейное движе­ние со становлением абсолютизма и его стремлением регламенти­ровать все сферы жизни. Другие видят в этом влияние философии рационализма. Так или иначе, но явления эти примерно одновре­менные, и, видимо, в них отражаются общие тенденции эпохи, ис­следование которых не входит в нашу задачу.

В начале XVII века происходит как бы второе возрождение классицизма во Франции. Зачинателями его были поэт Франсуа Малерб и прозаик Гез де Бальзак. В их произведениях и теорети­ческих суждениях заново формулируются принципы искусства, основанного на разуме, строгом композиционном единстве и на подражании образцам древних авторов. Начинается работа по созданию общенационального литературного языка. Под эгидой кардинала Ришелье в 1635 году учреждается Французская Акаде­мия, на которую возлагается миссия главного судьи в вопросах правильности языка, а заодно и соблюдения приличий в литературе.

Вся эта деятельность протекала сравнительно незаметно, пока не произошло событие, которое, выйдя за литературно-театральные рамки, приобрело общекультурное и идеологическое значение. Этим событием была постановка в 1636 году пьесы Пьера Корнеля «Сид». Успех «Сида» у публики был грандиозным. Это объяснялось как драматургическим мастерством Корнеля, поэтическими достоин­ствами языка его пьесы, так и тем, что «Сид» отвечал определенным духовным тенденциям во французском обществе в период становле­ния абсолютизма. Пьеса отнюдь не содержала прямой оппозиции абсолютной монархии. Наоборот, королю в ней отводилась роль верховного арбитра конфликта между героем и героиней. Но весь дух корнелевского «Сида» был вольнолюбивым. Пьеса утверждала права личности, доблесть отдельного человека, и в этом нельзя не усмотреть скрытого протеста против новой государственно-полити­ческой системы.

Произведение, имевшее столь шумный успех, не могло не выз­вать критические отклики. Каковы бы ни были личные мотивы, игравшие свою роль в возникшей полемике, нас интересуют лишь идеологические и литературные стороны дискуссии ¹⁴.

Спор о «Сиде» развернулся в 1637 году. Он начался с того, что соперник Корнеля Жорж де Скюдери опубликовал «Замечания на «Сида», в которых старался доказать как то, что сюжет пьесы не представляет действительного интереса, так и то, что пьеса плоха, ибо нарушает правила драмы. Скюдери за многое осуждал Корнеля: и за композицию пьесы, и за характеристику действующих лиц, и за стиль. При этом он заявил, что если в «Сиде» и есть какие-либо кра­соты, то все они чужие. Корнель ответил «Защитительным письмом», , написанным в резком тоне и полном выпадов против Скюдери. За этим следовала целая серия выступлений других авторов, как за, так и против Корнеля. Спор принял весьма ожесточенный характер, и в дело вмешался сам кардинал Ришелье, который поручил Ака­демии вынести свое суждение о «Сиде». Всесильный кардинал, по-видимому, принял непосредственное участие в редактировании окончательного варианта «Мнения Французской Академии по по­воду трагикомедии «Сид» (1637). Сохранился набросок «Мнения» с пометками, сделанными на полях Ришелье и его секретарем. Окон­чательный вариант был написан Шапленом, просмотрен Ришелье и утвержден собранием Академии.

Прежде всего в документе Академии утверждаются общие прин­ципы понимания драматического искусства. Как мы помним, теоре­тики драматургии барокко считали, что цель театра доставлять удовольствие и развлечение. Академики классицисты не отвергают принцип удовольствия, но вносят существенную поправку. Они признают лишь «такое удовольствие, которое является не врагом, а орудием добродетели». По их мнению, в театре «хороша та пьеса, которая доставляет разумное удовольствие»¹⁵.

Нетрудно увидеть за этим положением вполне определенную точку зрения, выходящую за рамки вопроса об эстетических каче­ствах драматического произведения. Говоря о необходимости соче­тать удовольствие с пользой, академики прежде всего подчерки­вают идеологическое значение драмы. Они видят в ней средство утверждения определенного взгляда на жизнь. Этот взгляд выражает понимание морального долга человека по отношению к госу­дарству и отдельным частным лицам. Важно то, что поведение каж­дого человека должно подчиняться законам общественной морали, предписываемой абсолютистским государством.

Как известно, в основе драматического сюжета «Сида» лежит конфликт между чувством и долгом. Этому конфликту Корнель дал в пьесе нечеткое, по существу, компромиссное решение. Родриго любит Химену, но мстя за своего отца, убивает отца возлюбленной. Тогда Химена, которая любит Сида, требует возмездия убийце ее отца. Однако, выполнив требование долга, оба они отдаются своему чувству. Родриго требует руки Химены, на что он получил право, одержав победу в поединке. Химена соглашается стать женой Сида. Это компромиссное решение проблемы долга и чувства и вызвало осуждение кардинала Ришелье, который, проводя политику утвер­ждения абсолютной власти государства над подданными, требовал, чтобы принцип долга стал главенствующим в общественной морали. Понятие долга означало отказ личности от своих прав на самостоя­тельность. Оно превращало индивида в покорного слугу абсолю­тистского государства. Так как Корнель решил эту тему не в орто­доксальном духе, то Ришелье усмотрел в этом крамолу.

Вот почему Академия признала сюжет «Сида» «неудачным». И, более того, в «Мнении» Академии сказано, что «сюжет „Сида" порочен в самой существенной своей части» ^1в. Далее это поясняет­ся следующим образом: «Характер девушки, которая изображается добродетельной, не выдержан здесь потому, что она решается вый­ти замуж за убийцу своего отца. Такой оборот дела не оправды­вается к тому же и никаким случайным, непредвиденным, но выте­кающим из всей цепи событий обстоятельством. Наоборот, девица соглашается на этот брак, только повинуясь овладевшему ею чув­ству. Развязка всей интриги построена на неожиданном, неспра­ведливом притязании Родриго, требующего брака, о котором, по существу, он не должен был бы и помышлять» ¹⁷.

Ришелье и академики были настолько возмущены поведением героев трагикомедии Корнеля, что неоднократно возвращаются к этому вопросу. Отягчающим обстоятельством для героини яв­ляется то, что «Химена дала согласие на свой брак с Родриго в тот же день, когда он убил графа. Это превосходит всякое правдоподо­бие...» ¹⁸. И далее: «Разбирая характер Химены, нельзя отрицать, что, вопреки скромности, свойственной ее полу, она чересчур пыл­кая влюбленная и притом обладает извращенной натурой. Как бы ни была велика ее страсть, несомненно, что она не должна была от­казываться от „мести за смерть отца, а тем более давать согласие на брак с его убийцей. В этом отношении ее поведение следует считать

по меньшей мере неприличным, если не развратным. Этот гибель­ный пример делает все произведение порочным и уводит его от глав­ной цели поэзии — приносить пользу. Это не значит, что нельзя достигнуть пользы, показывая дурные нравы, но в таком случае необходимо, чтобы в конце они были наказаны, а не вознагражде­ны, как в данном произведении» ¹⁹.

Все эти рассуждения как нельзя более ясно раскрывают, что «Сид» подвергается критике не с позиций эстетических, а с позиций этических, а за моралью, которую утверждают критики «Сида», скрывается принцип государственности, воплощаемой в понятии долга. Показательно, что академики, начав с упрека Корнелю в том, что он нарушает всякое правдоподобие, затем в ходе рассужде­ния доходят до отрицания правды, если это нужно для утвержде­ния определенного принципа.

Сначала в «Мнении» сказано, что сюжет «Сида» является «не­удачным», потому что «он неправдоподобен». Академики пишут: «Для того, чтобы действие было правдоподобным, нужно правильно соблюдать время, место, условия, в которых оно происходит, эпоху и нравы. Главное же нужно, чтобы каждый персонаж действовал согласно своему характеру, и злой, например, не имел добрых на­мерений»²⁰.

Но далее вносится существенная поправка: «Но мы утверждаем, что не всякая правда хороша для театра... Бывает правда чудо­вищная, которую надо изгонять для блага общества, или если ее нельзя совсем скрыть, то говорить о ней как о явлении ненормаль­ном. В таких случаях главным образом поэт и бывает в праве предпочесть правде правдоподобие, и лучше разрабатывать сюжет вымышленный, но разумный, чем правдивый, но не отвечающий требованиям разума»²¹.

Здесь совершенно недвусмысленно выдвигается положение о том, что во имя установленной морали следует в иных случаях отказываться от правды жизненного изображения, заменяя ее правдоподобным вымыслом, отвечающим предвзятой концепции о действительности. В соответствии с этим авторы «Мнения» указы­вают, как следовало бы построить сюжет «Сида», так, чтобы он отвечал их пониманию задач театра: «Было бы несравненно лучше при разработке сюжета «Сида» погрешить против истины. Пусть бы в конце пьесы обнаружилось, что граф — не родной отец Хи­мены; или что он, вопреки ожиданию, не умер от раны; или, нако­нец, что от брака Родриго и Химены зависело спасение государства»²². «Спасение государства»— вот, наконец, те ключевые слова, которые раскрывают подлинный смысл всей критики «Сида». Еслиот брака Родриго и Химены зависело бы спасение государства, они могли бы обвенчаться, даже несмотря на то, что Родриго убил отца Химены. Они могли бы это сделать еще и потому, что главной причиной была бы не их взаимная любовь, а их долг по отношению к государству. Как видим, суть дела была не в том, что Корнель погрешил против поэтики классицизма, а в том, что идейная кон­цепция его трагикомедии не устраивала фактического главу абсо­лютистского государства — кардинала Ришелье.

«Мнение Академии» — манифест абсолютистского государства, предписывающего драме определенное идеологическое направле­ние. Пожалуй, никогда до появления этого документа, не выска­зывалась с такой ясностью точка зрения о политическом назна­чении драмы.

Поэтика классицизма, таким образом, создается не просто как свод художественных правил, но и как определенная идеология — идеология абсолютистской государственности.