Описание Пуанкаре его собственной бессознательной работы
Прежде чем анализировать этот последний вывод, рассмотрим историю той бессон-ной ночи, с которой началась вся эта замечательная работа; ночи, которую мы сначала оставили в стороне, так как здесь мы находим совершенно особые детали.
«Однажды вечером, – говорит Пуанкаре, – вопреки своей привычке, я выпил чёрного кофе; я не мог заснуть; идеи теснились; я чувствовал, что они как бы сталкиваются, пока две из них, так сказать, не соединились, чтобы образовать устойчивую комбинацию».
Это странное явление тем интереснее может быть для психолога, чем оно более иск-лючительно. Пуанкаре говорит, что он довольно часто чувствует в себе сосуществование сознательного и подсознательного «я»: «Кажется, что в этих случаях присутствуешь при своей собственной бессознательной работе, которая стала частично ощутимой для сверх-возбуждённого сознания и которая не изменила из-за этого своей природы. При этом на-чинаешь смутно различать два механизма или, если угодно, два метода работы этих двух я».
Но такая исключительная способность пассивно, будто бы со стороны, наблюдать за эволюцией своих собственных подсознательных идей кажется мне фактом чрезвычайным и присущим только Пуанкаре. Я никогда не испытывал этого чудесного чувства и я нико-гда не слышал, чтобы его испытывал кто-нибудь, кроме него.
Примеры из других областей
Напротив, то, что Пуанкаре рассказывает в остальной части своего доклада, является абсолютно общим и случается с каждым исследователем, который находит решение. Так, Гаусс писал по поводу одной теоремы из области теории чисел, которую он пытался до-казать в течение многих лет: «Наконец, два дня назад я добился успеха, но не благодаря моим величайшим усилиям, а благодаря богу. Как при вспышке молнии, проблема внеза-пно оказалась решённой. Я не могу сказать сам, какова природа путеводной нити, кото-рая соединила то, что я уже знал, с тем, что принесло мне успех». Излишне говорить, что то, что произошло при моём резком пробуждении, было совершенно аналогичным и яв-ляется типичным, так как решение, которое я получил: 1) не имело никакого отношения к моим предшествующим попыткам, следовательно, не было вызвано моей предшествую-щей сознательной работой; 2) пришло так быстро, что не потребовалось никакой затраты времени на размышление. Тот же характер внезапности и самопроизвольности был отме-чен несколькими годами раньше другим знаменитым эрудитом современной науки, Гель-мгольцем, в одном важном докладе, который он сделал в 1886 г. [Примечание редактора. Для читателя будет небезынтересно познакомиться с этими высказываниями Гельмголь-ца. В своей речи при получении медали имени знаменитого окулиста Грефе Гельмгольц сказал следующее (цитируется по книге: А.В. Лебединский, У.И. Франкфурт, А.М. Франк Гельмгольц. – М.: Наука, 1966. – С. 131–132)].
Со времени Гельмгольца и Пуанкаре это свойство было признано психологами как весьма общее для всех видов изобретения. Грэхем Уоллас (Graham Wallas) в «Art of Tho-ught» предлагает назвать это свойство «озарением»; этому озарению обычно предшеству-ет стадия «инкубации», в течение которой изучение проблемы кажется прерванным и те-ма заброшенной. Такое озарение отмечалось также в некоторых ответах на анкету журна-ла «Математическое образование». Физики (Ланжевен) и химики (Оствальд) рассказыва-ют, что также испытывали подобное. Приведём два случая из очень различных областей. Один из них привлёк внимание психолога Поляна12. Речь идёт о знаменитом письме Мо-царта: «Когда я чувствую себя хорошо и нахожусь в хорошем расположении духа, или же путешествую в экипаже, или прогуливаюсь после хорошего завтрака, или ночью, ког-да, я не могу заснуть, – мысли приходят ко мне толпой и с необыкновенной лёгкостью. Откуда и как приходят они? Я ничего об этом не знаю. Те, которые мне нравятся, я держу в памяти, напеваю; по крайней мере, так мне говорят другие. После того, как я выбрал одну мелодию, к ней вскоре присоединяется, в соответствии с требованиями общей ком-позиции, контрапункта и оркестровки, вторая, и все эти куски образуют «сырое тесто». Моя душа тогда воспламеняется, во всяком случае, если что-нибудь мне не мешает. Про-изведение растёт, я слышу его всё более и более отчётливо, и сочинение завершается в моей голове, каким бы оно ни было длинным. Затем я его охватываю единым взором, как хорошую картину или красивого мальчика, я слышу его в своём воображении не после-довательно, с деталями всех партий, как это должно зазвучать позже, но всё целиком в ансамбле.
Если же при этом в процессе моей работы мои произведения принимают ту форму или манеру, которые характеризуют Моцарта и не похожи ни на чьи другие, то, клянусь, это происходит по той же причине, что, например, мой большой и крючковатый нос яв-ляется моим, носом Моцарта, а не какого-нибудь другого лица; я не ищу оригинальности и сильно бы затруднился определить свою манеру. Совершенно естественно, что люди, имеющие различную внешность, оказываются отличными друг от друга внутренне так же, как и внешне».
Говорят, что очень непосредственное поэтическое воображение было у Ламартина, который иной раз сочинял стихи мгновенно, не задумываясь; в связи с этим интересен та-кже доклад, сделанный в Философском обществе нашим крупным поэтом Полем Вале-ри13: «В этом процессе есть два этапа: один из них тот, когда писателя пронизывает свое-го рода молния, так как наша интеллектуальная активная жизнь состоит по сути дела из фрагментов; она как бы формируется из очень кратких, но очень богатых элементов, ко-торые не освещают всего вокруг, но, наоборот, указывают нашему рассудку, что имеются совершенно новые формы, которыми он, очевидно, сможет овладеть после определённой работы. Мне приходилось иногда наблюдать появление некоторого предчувствия, проб-леска, не освещающего, но ослепительного. Он предупреждает, он говорит больше, чем если бы освещал, в итоге он сам – загадка, которая несёт с собой уверенность, что она может быть решена. Можно сказать: «я вижу, и завтра я буду видеть дальше». Имеет мес-то факт особой восприимчивости; затем идут в тёмную фотокомнату и видят появившие-ся образы.
Я не гарантирую, что всё это очень хорошо описано, так как это чрезвычайно трудно описать».
Аналогично описал этот самопроизвольный и почти невольный творческий процесс, перемещающийся и заканчивающийся сознательным усилием, английский поэт Хаусман (Housman) в речи, произнесённой в Кембридже14 (см. его интересную брошюру «The Na-me and Nature of Poetry»).
Подобные наблюдения можно сделать и в обычной жизни: ведь часто случается, что имя или название места, которое вы никак не могли вспомнить, приходит вам на ум, ког-да вы больше о нём не думаете.
То, что это явление имеет значительно более глубокую аналогию с процессом изоб-ретения, чем это может показаться с первого взгляда, видно из замечания Реми де Гурмо-на (Rèmy de Gourmont): он указывает, что точное слово, нужное для выражения идеи, то-же часто находится после долгих и бесплодных поисков, т.е. тогда, когда уже думают о другом. Этот случай интересен, так как, являясь промежуточным, он аналогичен преды-дущему и, тем не менее, принадлежит уже к процессу изобретения.
Хорошо известная пословица «утро вечера мудренее» также представляет собой ана-лог явления, рассмотренного выше. И это мы можем рассматривать как явление, отно-сящееся к области изобретения, если следовать современным философам и понимать сло-во «изобретение» в широком смысле, как об этом говорилось во введении (с. 16–22).