1. Революция "не... Не..."

Россия открыла новое столетие революцией 1905—1907 гг. Для остального мира новое столетие началось русской революцией. Для России поражение революции 1905—1907 гг. стало драматическим началом эпохи, в которой сама природа российского общества подверглась испытаниям и изменилась в степени, в какой она никогда прежде не изменялась. Главный итог этой трансформации для всего мира — образование СССР — был очевидным и грандиозным, но к этому следует добавить и нечто другое, не менее важное. События, происходившие в России, были частью волны радикализма, прокатившейся в те годы по всему миру: массовых забастовок, крестьянских бунтов, борьбы за всеобщее избирательное право, военных мятежей, государственных переворотов и т.д.¹ Взгляд из нашего времени позволяет говорить об особом характере этой картины и выявить, по существу, новый тип явлений. Для неколониальной периферии капитализма русская

25

революция 1905—1907 гг. была первой в серии революционных событий, которые подвергли суровому испытанию евроцентризм структур власти и моделей самопознания, сложившихся в XIX в. За революцией в России немедленно последовали революции в Турции (1908), Иране (1909), Мексике (1910) и Китае (1911). К ним следует добавить и другие мощные социальные противостояния, такие, как крестьянское восстание 1907 г. в Молдавии, "период волнений" в колониальной Индии 1905—1908 гг. и исламское движение в Индонезии в 1909 г.² В самой России революция возобновилась в 1917 г., а революции на периферии так и не прекращались в течении многих десятилетий. В некоторых случаях, хотя и не во всех, можно проследить прямое воздействие на них событий, произошедших в России³. Более важным было существенное сходство этих событий, коренившееся в социальных структурах того, что позднее стало известно под названием "развивающееся общество". Вот почему первое в мире "развивающееся общество" — Россия, — испытало первую в мире революцию нового типа — революцию, характерную для "развивающихся обществ"⁴.

В результате, обращаясь в прошлое, мы не должны удивляться тому, что революция 1905—1907 гг. стала поворотной точкой фундаментального переосмысления русского революционного контекста — временем создания новых взглядов и стратегий, которым суждено было повторяться в других странах и в других исторических эпохах. В России эти стратегии оказались решающими для поколения, жившего в революционную эпоху первой трети столетия. Политические теории, соотносящие революционные цели и средства с предполагаемой природой общества необычайно важны как для революционеров, так и для их наиболее проницательных врагов. Без некоторой — даже простейшей — мысленной картины окружающего мира и без представлений о лучшем будущем люди будут бунтовать, если их доведут до

26

крайности, но они никогда не совершат революции. Сознательность трансформации и трансформирующееся сознание, даже если оно "нереалистично", — вот необходимые составляющие того фундаментального изменения социальной структуры, которое по справедливости может быть названо революционным.

Особым и важнейшим для нас аспектом такого познания являются концептуальные модели современного и идеального общества, а также пути, ведущие от первого ко второму. По отношению к этому создаются политические интерпретации, делаются оценки и прогнозы. Такие модели по необходимости отражают социальные и политические реалии, в которые они встроены, но в то же время в немалой мере автономны по отношению к их характеру, динамике и влиянию⁰. Связь с прошлым опытом и процессами его интерпретации, с социальной и интеллектуальной историей определенного общества делает эту "автономию" ни причудливо-фантастической, ни чисто случайной. Эта интерпретация всегда сравнительна. Она "искажена" в том смысле, что отражает узкие "поля зрения" неспециалистов, так же, как и интеллектуалов, извлекающих только тот опыт, который они считают ценным. Появляющиеся в результате этого концепции и идеи, господствующие системы и языки мышления намного более ограничены и ограничивающи наши действия, чем мы обычно готовы это принять. Вот почему для истории социальный процесс политического познания в особенности его перестройку под воздействием исторического опыта является центральным.

В начале XX в. основной моделью революции для образованной России того времени была Весна Наций в Европе 1848—1849 гг. Напомним, что ее события выразились в международной волне городских демократических революций, вызывавших одна другую, направленных против королевской власти и подавленных в конечном счете с помощью консервативно настроенных жителей сельских районов или солдат крестьянского происхождения, чаще

27

всего либо иностранцев, либо принадлежавших к другим этносам. В Германии и Австрии ответный удар контрреволюции был более быстрым и наносился армиями под командованием дворян-офицеров, состоящими в основном из послушных крестьян, чаще всего родом из экономически отсталых окраин этих государств, населенных славянами. В Венгрию, которой не хватило этой составляющей контрреволюционного движения, такая армия была импортирована из России. В Италии и Румынии национально-освободительное движение в городах было подавлено иностранной армией, в то время как крестьянское большинство безучастно наблюдало за этим, предопределив тем самым поражение "национального" движения. Во Франции, как только революция 1848 г. восстановила всеобщее избирательное право, крестьяне немедленно использовали его, проголосовав против революционеров и утвердили в парламенте республики монархистское большинство. Контрреволюционность и консерватизм крестьян, как и жителей экономически отсталых этнических окраин без сомнения представлялись главной причиной подавления революций 1848—1849 гг. Такими же контрреволюционными казались противоречивые и консервативные тенденции буржуазии, которая провозглашала демократию, но в то же время боялась требований своих рабочих и городских "низов", что столь драматически проявилось в Париже в июне 1848 г. Как только монархия была там свергнута, а левые республиканцы и социалисты выдвинули требование социальной справедливости, парижский пролетариат был разгромлен и приведен к повиновению своими вчерашними буржуазными союзниками. Затем французские парламентарии стали быстро терять власть, уступая ее неотесанному генералу, а впоследствии — опереточному императору, совершившему, опять-таки, при поддержке крестьян, "бонапартистский" консервативный переворот в защиту мифа о революционном прошлом. Именно Германия, Австро-Венгрия и, в особенности,

28

Франция 1848 г. стали для России главной точкой отсчета и моделью будущего развития. Эволюция в основном рассматривалась как естественный закон человеческой истории. Россия отставала, как часто говорили тогда, на полстолетия — примерно то время, которое прошло между революционной волной 1848—1849 гг. и началом нового века.

На переломе столетий для российского политического мышления были существенны, хотя и в меньшей степени, еще три революционных события. Из французского наследия 1789—1793 гг. были заимствованы выражения "якобинец" и "термидор", а также мелодия "Марсельезы", которая легко слетала с языка тех, кто находился в политической оппозиции⁶. Но эти понятия по существу принадлежали другой, доиндустриальной эпохе. Для русских социалистов Парижская Коммуна 1871 г. была ближе по времени и имела большее значение. Тем не менее, понимание контрреволюционных тенденций буржуазии и усиления готовности рабочих к революционным действиям и самоорганизации было извлечено Марксом и другими еще из уроков "июньских дней" 1848 г. Наконец, революционные народнические организации 1870-х и 1880-х годов способствовали приобретению в России опыта, который в большей мере казался негативным. Попытка организовать крестьян не удалась. Террористические акты, кульминацией которых было убийство Александра II, не смогли ни вызвать революционную волну, ни заставить царизм отступить. На деле за ними последовала мощная волна так называемых контрреформ. Те, кто стал доминировать в российской оппозиции в конце 1880-х и 1890-х годов отвергали эти попытки как нецелесообразные, возможно даже наносящие больший вред самим противникам царизма. Даже ранние теоретики партии социалистов-революционеров (ПСР, чаще — партии эсеров), которые объявляли себя прямыми наследниками партии Народной Воли, в начале XX в. открыто сомневались относи-

29

тельно непосредственной пользы прошлого российского революционного опыта для будущей борьбы. Очевидно, что для большинства русских оппозиционеров конца XIX в. революционное народничество 1860—1880-х годов, как и Французская революция 1789 г., были явлениями, к которым следует относиться с глубоким уважением, но необходимо считать относящимися к безвозвратно ушедшему прошлому. Только российские полицейские и бюрократы были все еще склонны считать возрождение террористических акций в народовольческом духе главной опасностью, которой следует ожидать от революционеров⁷.

Базовая модель 1848 г. (с некоторыми поправками) сыграла основную роль в формировании стратегии и тех ожиданий, которые различные политические силы связывали с революцией 1905—1907 гг.⁸ Важнейшим для этого события и его последствий стал тот факт, что революция, произошедшая в действительности, не соответствовала этой модели и предположениям. И дело было не только в нескольких аномальных фактах, которые не соответствовали теории, что только и можно ожидать от крайне сложного революционного процесса. Была поставлена под сомнение самая суть самоочевидных предположений и представлений о революции, так же как и о российском обществе в целом. Революция доказала, что природа российского общества отличается от той, которую предполагали различные теоретики и партийные деятели. Сама революция оказалась революцией нового типа. По словам Карла Каутского — современника и по словам современников "римского папы марксизма" того времени: "Мы поступим правильнее всего в отношении русской революции и задач, которые она нам предъявляет, если будем смотреть на нее не как на революцию буржуазную в обычном смысле этого слова, а также не как на социалистическую, а как на совершенно своеобразный процесс..."⁹ Вполне типично то. что даже это признание "нетипичности" было поме-

30

щено в историографическую схему XIX в. и выражалось на языке известных и ожидаемых ею моделей и этапов.

Важнейшим наследием революции 1905—1907 гг. стали уроки, которые извлекли из нее отдельные люди и поколения, фракции, партии, классы и этносы. Революционный контекст сделал эти уроки предельно напряженными, как если бы столетия опыта были спрессованы в несколько лет. Даже когда революция находилась еще в своей высшей точке, была предпринята спешная попытка учесть ее неожиданные проявления со стороны тех, для кого это понимание было важнейшей проблемой. Эти попытки продолжались и после революции. Все более очевидными становились различия в способности отдельных людей и групп учиться на политическом опыте. Впоследствии власть в России перешла в руки именно тех, кто извлек из революционного опыта наиболее радикальные выводы. В этом основополагающем смысле новая Россия /РСФСР/СССР началась с революции 1905—1907 гг., уроки которой предопределили историю страны в XX в.

Столыпинская реформа 1906—1911 гг., основной результат которой мы назвали "второй поправкой" классической политэкономии (первой были работы Листа и их осуществление в России политикой Витте)¹⁰, основывалась на том опыте, который контрреволюционеры извлекли из революции. Реформа эта не была, конечно, блестящим изобретением одного ума: многие из ее компонентов предлагались или рассматривались ранее или в других странах. Но степень ее окончательной интегрированности в цельную конструкцию радикальной трансформации российского общества в интересах его властителей, драматичность ее призыва и жестокость борьбы вокруг нее были прямым результатом революционного опыта 1905—1907 гг. Главным для столыпинской реформы было новое понимание характера российских крестьянства и государства, связавшее разгром революции "снизу" с революцией "сверху",

31

которая призвана была последовать за первой и предотвратить ее повторение.

В качестве глубокой ревизии ортодоксального марксизма, коренящейся в революционном опыте 1905—1907 гг., на другом полюсе идеологической шкалы возник полнокровный и подлинный большевизм. Этот взгляд, конечно, не совпадает с тем, что говорил Ленин, поскольку он постоянно принижал степень новизны стоящих перед ним проблем и оригинальность предложенных им решений (что не удивительно для европейского социалистического движения, для которого само слово "ревизионизм" стало синонимом "оппортунизма"). Он также создал своеобразную историографию, в которой разногласия между русскими марксистами начинаются почти одновременно с их появлением на свет и заканчиваются дебатами между Лениным и Мартовым в 1903 г. Это означало, что большевизм должен был оставаться неизменным в своих существенных чертах с тех пор, как Ленин впервые появился на политической сцене (в 1890-х годах и на съезде РСДРП в 1903 г.). Но ленинские взгляды менялись, и особенно глубоко — в 1905—1913 гг. Ленин был прав в большей степени, чем он готов был признать в своих комментариях, сделанных гораздо позднее, то, что 1905 г. был "генеральной репетицией", без которой "победа Октябрьской революции 1917 г. была бы невозможна"¹¹. Это было больше, чем генеральная репетиция: это был "открытый университет" — открытый новому социальному и политическому контексту "развивающегося общества", что драматически проявилось в уроках революции, которые были поняты во всей их глубине относительно немногими. Ленин был одним из этих немногих. Коренной пересмотр революционных стратегий, касающихся крестьянства, национальной проблемы, буржуазных партий, войны, империализма и государственной власти, стиля руководства и революционного духа — все это прямо исходило из интерпретации опыта 1905— 1907 гг. и воздвигало решающий барьер между теми,

32

кому суждено было стать большевиками в 1917 г. и остальными социалистическими группами. Не гений или заговор, а революция создала большевизм, даже если блестящие умы были причастны к этому и их значение нельзя недооценить.

Случилось так, что даже наиболее радикальный пересмотр моделей и взглядов того времени не смог полностью уловить в русском контексте все особенности проблемы "развивающихся обществ". Первопроходцам легче ошибиться, и вообще, создавать и утверждать новые аналитические представления — чрезвычайно трудная задача. Но и Столыпин, и Ленин, имея диаметрально противоположные цели, продвинулись дальше других в понимании "нового" и в его выражении в четких стратегиях политического действия. Вот почему, в то время как в современных "развивающихся обществах" интеллектуальная мода столь изменчива, идеи Столыпина и работы Ленина не перестают использоваться и остаются чрезвычайно влиятельными и интуитивно принимаются политическими лидерами этих стран как "имеющие большой смысл". При этом политические деятели не упоминают о том, что они апеллируют чаще всего к разным и противостоящим классам и фракциям, точно так же, как это было в России. Тем не менее, это разделение не следует переоценивать, поскольку правые в развивающихся обществах будут часто провозглашать или молчаливо признавать реализм и пользу многих ленинских идей, например, его способов оформления и выражения структуры и взаимозависимости государства и правящей партии (скажем, в контексте Мексики). То же самое остается верным для многих левых в отношении идей и показателей модернизации и образования капитала, предлагаемых современными последователями Столыпина.

Для того чтобы привести революционный опыт 1905— 1907 гг. в соответствие с его концептуальным наследием, мы начнем с описания революционной ситуации в России

33

в первые годы XX в. Затем мы перейдем к истории революции, опишем и проанализируем ее основные тенденции, особенно роль в революции крестьянского большинства России. Далее мы вернемся к значению революции 1905—1907 гг. в России как к фундаментальному уроку прикладной политической социологии и к его влиянию на новую революцию в России 1917— 1921 гг.