Самарский государственный университет

СРЕДСТВА СОЗДАНИЯ «ЛИРИЧЕСКОГО ГЕРОЯ»

В ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ М.ЦВЕТАЕВОЙ

Цель настоящей статьи – вывить некоторые особенности создания образа адресата в поэтическом творчестве М.Цветаевой. Отметим, что в контексте данной статьи понятие «адресат» и «лирический герой» синонимизируются. Дело в том, что в рассматриваемых произведениях «Поэма конца», «Попытка ревности» и «Две песни» представлена одна и та же любовная коллизия (расставание возлюбленных) и поэтический текст становится прямым обращением к участнику любовного конфликта, которого можно условно обозначить термином «лирический герой». В лирических стихотворениях или поэмах о любви всегда подразумевается еще и тот, к кому прежде всего обращены поэтические строки. Преобладающим средством обозначения такого субъекта становится местоимение 2 л. ед. ч (ты или Вы). В этом случае адресат эксплицирован лишь обращением, но почти никогда не имеет других «способов самореализации», и это понятно: лирика предполагает самовыражение автора, а другой субъект полностью подчинен воле творца. Например, у Ахматовой: «Я не любви твоей прошу…» или «Поверь, что я твоей невесте ревнивых писем не пишу…» Средствами создания образа лирического героя являются притяжательные местоимения 2 л. ед. ч. (твой), а также повелительная форма глагола (поверь). И это традиционные языковые средства создания образа лирического героя, к которому обращается концепированный автор поэтического текста. У М.Цветаевой наряду с типичными средствами воплощения образа лирического героя наблюдаются и специфические, оригинальные и довольно неожиданные приемы, позволяющие реализоваться адресату более явно, зримо, конкретно и определенно, особенно на фоне привычного абстрактного собеседника в традиционной классической поэзии. Дело в том, что основа художественной поэтики Цветаевой – драматургическая. В драме, как известно, равноправно действуют несколько персонажей, и у каждого из них свое художественное лицо (и поведение, и речь, и наделенность портретными особенностями). В поэзии действуют иные законы моделирования мира действительности: авторское поэтическое сознание, как известно, заполняет собой все художественное пространство. У М. Цветаевой поразительным образом сочетаются обе модели: и лирическая, и драматургическая. Эта особенность находит свое выражение в частом использовании такого приема, как диалогическое построение текста:

В небе, ржавее жести,

Перст столба.

Встал на назначенном месте,

Как судьба.

– Смерть не ждет.

Преувеличенно плавен

Шляпы взлет.

(«Поэма конца»)

Как живется Вам с другою, –

Проще ведь?

(«Попытка ревности»)

В первом случае реплика (– Без четверти. Исправен?) принадлежит возлюбленному героини, с которым предстоит расставание. Но жанр произведения – поэма, поэтому наделение героя речевой характеристикой, конечно, возможно. Но для Цветаевой не важен жанровый канон, тот же прием она использует в других произведениях лирического характера. Так, в стихотворении «Попытка ревности» появляются строки, в которых содержится реминисцентная реплика героя. Эти слова, в соответствии с графическими особенностями оформления прямой речи, заключены в кавычки. «Судорог да перебоев – Хватит! Дом себе найму», так что читателю весьма определенно указывается на то, что так когда-то говорил сам лирический герой. В стихотворении из цикла «Две песни» – типичный «провоцирующий» цветаевский диалог с противопоставлением я – ты. Заключительные строки: «Я и в аду тебе скажу: «Мой милый, что тебе я сделала?» имплицитно указывают на противостояние двух субъектов – героя и героини. Мы не знаем, что он отвечает, но реплики героини выстроены таким образом, что возражение, несогласие, недоумение героя становятся очевидными:

Жить приучил в самом огне,

Сам бросил в степь заледенелую!

Вот что ты, милый, сделал мне!

Мой милый, что тебе – я сделала?

И далее:

Все ведаю, не прекословь!

Вновь зрячая – уж не любовница!

Где отступается любовь,

Там подступает Смерть-садовница.

Наиболее частотным в создании такого «провоцирующего» диалога является использование риторического вопроса. Этот вопрос становится рефреном в знаменитой цветаевской песне («Мой милый, что тебе я сделала?»). Этот прием является стилеобразующим и в стихотворении «Попытка ревности» (Каждая строфа этого поэтического текста начинается с вопроса – обращения к лирическому герою). Но индивидуально-авторский почерк Цветаевой заключается в том, что ее вопросы, формально соответствуя риторической природе, как не требующие ответа, в то же время указывают на ответ собеседника, которого мы не слышим. Вспомним последнюю строфу из стихотворения «Попытка ревности»: Ну, за голову, счастливы? Нет? В провале без глубин? Как живется, милый? Тяжче ли? Так же ли, как мне с другим? Лирическая героиня как будто сначала переспрашивает («Нет?»), потом утверждает, словно слыша ответ собеседника, что лирическому герою так же тяжело, как и ей самой.

Образ лирического героя – возлюбленного, с которым расстается героиня, приобретает вполне определенные черты за счет использования имплицитно выраженных номинаций. Так, в «Попытке ревности» героиня называет своего возлюбленного государем: Государыню с престола свергши (с оного сошед), воином (поправший Синай), Адамом (познавший Лилит), подчеркивая, что таким (государем, победителем, первым и единственным мужчиной на Земле) был он, пока герой и героиня были вместе.

Эксплицитным средством номинации является субстантивное обращение – милый. В «Поэме конца» находим: «Мысленно: милый, милый. – Час? – Седьмой. – В кинематограф, или… Взрыв: «Домой!». В стихотворении из цикла «Две песни» это обращение входит в состав рефрена: «Мой милый, что тебе я сделала?», в «Попытке ревности» – эта номинация появляется в финале стихотворения: «Как живется, милый…»

Таким образом, наряду с типичными средствами обозначения лирического героя, среди которых:

– императив: – Плачь, с другими наверстаешь / Стыд, со мной потерянный («Поэма конца»);

– личные местоимения: …Так из дому рвутся, / Как ты домой («Поэма конца»); Как живется Вам с простою / женщиною? Без божеств? («Попытка ревности»),

– субстантивированные обращения: Дружочек, не жалуюсь… («Поэма конца»), С пошлиной бессмертной пошлости / Как справляетесь, бедняк? («Попытка ревности»);

– обращения-апеллятивы: Как живется вам с любою, / Избранному моему? («Попытка ревности»),

в стихотворениях М.Цветаевой наблюдаются и специфические средства создания образа лирического героя. Это диалогизация в разных формах с использованием риторических вопросов, а также имплицитное обозначение собеседника (государь, Победитель, Адам в «Попытке ревности»). Драматургическое построение поэтического текста можно, по всей видимости, отнести к одному из основных стилеобразующих элементов поэтики автора.

Е.С. Скляр

Курский государственный университет

ВЕРБАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПТА «СТРАХ»

В ПОЭЗИИ А.А.ФЕТА И Ф.И.ТЮТЧЕВА

«Эмоции пронизывают жизнь человека, сопутствуют любой его деятельности, они – важнейшая сторона человеческого существования. Без эмоций немыслим ни сам человек, ни его деятельность. Естественно, что богатство мира эмоций отражено прежде всего в языке и речи» [Бабенко 1989: 3].

В данной статье делается попытка описания оязыковленной базовой эмоции гнева на основе текстов А.А. Фета и Ф.И. Тютчева. Эмоция страха в поэзии А.А. Фета номинирована 26 лексемами в 105 словоупотреблениях, а в творчестве Ф.И. Тютчева – 17 лексемами в 50 словоупотреблениях (с/у).

Оба поэта используют ряды слов с корнем -страх-, однако в лексемном отношении данный класс разнообразнее у Ф.И. Тютчева, в поэзии которого нами выявлено 6 слов: страх (6 с/у), страшить, страшиться (2 с/у), страшный (13 с/у), страшно (5 с/у), страшно-тяжело (1 с/у), а у А.А. Фета – 4 лексемы: страх (4 с/у), страшиться (1 с/у), страшный (14 с/у), страшно (2 с/у). Отметим, что общая частотность слов данной группы приблизительно одинакова.

Имя существительное страх «состояние сильной тревоги, беспокойства, душевного смятения перед какой-л. опасностью, бедой и т.п., боязнь» [МАС: 4: 283] является малоупотребительным в поэзии авторов. Исследуемая эмоция может быть вызвана разными обстоятельствами: в стихотворениях А. Фета ее провоцирует коршун (нагоняя на слабого страх, плавает коршун на темных кругах [Фет 1982: 241]) и человек (хватает меня страх напрасный, – так и кажется мне, что стоит при луне тот ужасный [Фет 1982: 255]); у Ф. Тютчева – прошедшая гроза (гроза приутихла, ветер затих, лишь маятник слышен часов стенных, – но оба, недвижны, молчали впотьмах, над ними лежал таинственный страх [Тютчев 1980: 83]). У Фета показана боязнь перед бездной: такая дрожащая бездна в дыханьи полудня и ночи, что ангелы в страхе закрыли крылами звездистые очи [Фет 1982: 79]; а у Тютчева пропасть олицетворена и рождает страх перед ночью: и бездна нам обнажена с своими страхами и мглами, и нет преград меж ей и нами – вот отчего нам ночь страшна! [Тютчев 1980: 96]. Однако персонажи не боятся смерти: я в жизни обмирал и чувство это знаю, где мукам всем конец и сладок томный хмель; вот почему я вас без страха ожидаю, ночь безрассветная и вечная постель! [Фет 1982: 59]; и ты, смиренна и послушна, все страхи смерти победив, навстречу ей шла благодушно [Тютчев 1980: 219]. Отметим, что Фет использует два единичных имени прилагательных, характеризующих рассматриваемое слово, напрасный и неверный, а Тютчев употребляет только эпитет таинственный.

Наиболее частотной лексемой этого ряда оказалось прилагательное страшный «вызывающий, внушающий чувство страха» [МАС: 4: 284]. А.А. Фет употребляет это слово для создания природных картин: ночь будет страшная и буря будет злая, сольются в мрак и гул и небо и земля [Фет 1982: 225]; под молнией багровой страшный вал белоголовый с ревом прыгает на брег [Фет 1982: 157]. Встречаем мы также и размышления по поводу литературных возможностей: я не Пиндар: мне страшней всего торжественная ода [Фет 1982: 196]. Наряду со стихотворениями, в которых утверждается наличие страха, существуют и тексты, в которых эта эмоция отрицается: путь не страшен неизвестный, где столько гибнет радужных надежд [Фет 1982: 198]; под сенью ласковых ресниц огонь небесный мне не страшен [Фет 1982: 264]; очей тех нет – и мне не страшны гробы [Фет 1982: 54].

В лирике Ф.И. Тютчева лексема страшный тоже является высокочастотной, она включена в контексты, передающие переживания героя: бывают роковые дни лютейшего телесного недуга и страшных нравственных тревог; и жизнь над нами тяготеет и душит нас, как кошемар [Тютчев 1980: 222]. Страх в поэзии Тютчева вызван любовью: они, о друг, бегут как приговора, твоей любви младенческого взора, он страшен им, как память детских лет [Тютчев 1980: 48], а также видом мертвого человека: усопших образ тем страшней, чем в жизни был для нас милей [Тютчев 1980: 84]. Стремление к изменению жизненных установок сочетается с воспоминаниями о забытых свершениях: в ленивом стаде замечен страшный был застой, и нужен стал прогресса ради внезапный натиск роковой [Тютчев 1980: 202] и минули веки искушенья, забыты страшные дела – и даже мерзость запустенья здесь райским криком расцвела [Тютчев 1980: 211].

Лексемы страшно, страшить и страшиться единичны в творчестве Ф. Тютчева. В лирике А. Фета глагол страшиться тоже низкочастотен, а лексема страшно используется для передачи переживаний, вызванных полетом ласточки (вот понеслась и зачертила – и страшно, чтобы гладь стекла стихией чуждой не схватила молниевидного крыла [Фет 1982: 62]), ночным гаданием (страшно припомнить душой оробелою: там за спиной нет огня [Фет 1982: 112]), а также видом аллеи, где вдали так страшно и темно [Фет 1982: 227].

Группа родственных слов с корнем -пуг- в лирике Фета представлена 9 лексемами в 24 словоупотреблениях: запугать (1 с/у), запуганность (1 с/у), испуг (3 с/у), испугаться (1 с/у), пугать (7 с/у), пугаться (5 с/у), пугливый (4 с/у), пугливо (1 с/у), пугливо-немой (1 с/у), а в творчестве Тютчева – только лексемой испуг (3 с/у).

Самым частотным словом этого гнезда оказался глагол пугать «внушать страх кому-л., заставлять кого-л. бояться» [МАС: 1: 555-556]. Вызывать страх может холодная краса сосен, ночной звук, нежданный шорох. Объектом эмоции выступает человек (люди): и каждый звук ночной смущенного пугает [Фет 1982: 42]; я говорить хотел – и вдруг, нежданным шорохом пугая, к твоим ногам, на ясный круг, спорхнула птичка полевая; кто ж меня втайне пугает обманом [Фет 1982: 247]; когда уронит лес последний лист сухой и, смолкнув, станет ждать весны и возрожденья, – они [сосны] останутся холодною красой пугать иные поколенья [Фет 1982: 216]. Лексема пугаться используется для характеристики героев, которые не грустят, пугаясь снова дыханья близкого зимы [Фет 1982: 243]; персонажа, который понимает, что сердце вечно, знать, пугаться не отвыкнет [Фет 1982: 218]. Однако животные не всегда испытывают боязнь: серая птичка одна не пугается терний [Фет 1982: 79]; серый заяц степной хрустит, не пугается [Фет 1982: 110]. Существительное испуг «внезапное чувство страха» [МАС: 1: 685] употребляется поэтом при описании грозы, потрясшей героя: кругом гудят леса, грохочет гром и в блеск огней гляжу я снизу, когда, испугом обуян, на скалы мечет океан твою серебряную ризу [Фет 1982: 66]. На лице божественном читаются и гордость и испуг [Фет 1982: 169]. В лирике Ф.И. Тютчева низкочастотное существительное испуг передает эмоциональное состояние, которое охватывает как домашних птиц, так и людей: испуг таким полетом гусей и уток окрылил [Тютчев 1980: 202], племена в испуге ищут правду божью [Тютчев 1980: 217], у европейцев вызывает страх, смущает их, и до испугу, что вся славянская семья в лицо и недругу и другу впервые скажет: – Это я! [Тютчев 1980: 188].

Обратная картина наблюдается при анализе слов с корнем -ужас-: у А.А. Фета нами обнаружена только лексема ужасный (3 с/у), а в стихотворениях Ф.И. Тютчева – слова ужас (2 с/у), ужасный (11 с/у), ужасно-строгий (1 с/у), являющиеся более употребительными.

В поэтическом наследии Ф. Тютчева имя прилагательное ужасный «вызывающий ужас, страх» [МАС: 4: 473] является высокочастотным, оно используется лириком для создания образной картины непогоды: вдруг с треском ужасным рассыпался гром и дрогнул в основах потрясшийся дом [Тютчев 1980: 83]. Однако это слово включено также в контексты, связанные с внутренним миром человека: как безумный смех ужасный, он всю душу мне потряс! [Тютчев 1980: 79]; ужасный сон отяготел над нами, ужасный безобразный сон [Тютчев 1980: 162]. Возникает мотив рока: судьбы ужасным приговором твоя любовь над ней была, и незаслуженным позором на жизнь ее она легла! [Тютчев 1980: 126]. Ужас как «чувство, состояние очень сильного испуга, страха» [МАС: 4: 472-473] показан Тютчевым двояко: с одной стороны, сквозь лазурный сумрак ночи Альпы снежные глядят; помертвелые их очи льдистым ужасом разят [Тютчев 1980: 68], а с другой, – по поверьям, там, где горы, убегая, в светлой тянутся дали <...> по лазуревым ночам, фей вилися хороводы под водой и по водам; месяц слушал, волны пели... и, навесясь с гор крутых, замки рыцарей глядели с сладким ужасом на них [Тютчев 1980: 80]. А. Фет использует лексему ужасный для передачи душевных волнений, возникающих при встрече с забытыми чертами: вы те же светлые, святые, молодые, как в тот ужасный час, когда прощались мы [Фет 1982: 51], а также для создания безотрадной картины: пестреет мгла, блуждают очи, кровавый призрак в них глядит, и тем ужасней сумрак ночи, чем ярче светоч мой горит [Фет 1982: 67].

Словообразовательное гнездо с корнем -роб- более разнообразно в лексическом отношении в лирике А.А. Фета: оробелый (1 с/у), робеть (3 с/у), робкий (11 с/у), робко (9 с/у), робость (1 с/у) – А.А. Фет, робко (1 с/у), робость (1 с/у) – Ф.И. Тютчев. Отметим, что этот класс слов по количеству словоупотреблений также преобладает у Фета.

Лексемы робость и робко в произведениях Ф.И. Тютчева имеют единичные словоупотребления, а в текстах А.А. Фета прилагательное робкий «несмелый, боязливый» [МАС: 3: 720] частотно. Оно включено автором в словосочетания, связанные с дыханием (робкий вздох, робкое вдохновенье, робкое дыханье), с проявлением чувств (робкая любовь, сердце робкое, робкие уста), с музыкальным инструментом (робкие струны). Наречие робко используется для характеристики несмелых действий человека и его сердца (робко подхожу я к окну [Фет 1982: 146], сердце нестройно и робко в груди застучало [Фет 1982: 152]), небесного светила (робко месяц смотрит в очи [Фет 1982: 94]), птицы (соловей робко свищет [Фет 1982: 234]). «Испытывать боязнь, смущение от неуверенности в себе» [МАС: 3: 720] может персонаж (с твоим я встретиться робел и жаждал взором и приходил молчать [Фет 1982: 224]), а также атмосферный газ (ясный воздух сам робеет на мороз дохнуть [Фет 1982: 107]).

Таким образом, концепт «страх» занимает важное место в лирике А.А. Фета и Ф.И.Тютчева, однако слова, отражающие данную эмоцию, в большей степени характерны для поэзии А.А. Фета, в произведениях которого в основном описывается внутренний мир человека, наполненный разными чувствами, существенную роль в лирике играют и пейзажные зарисовки, которые отражают события, происходящие в природе, и словно вторят переживаниям персонажей. В стихотворениях Тютчева наименования эмоции страха используются для передачи душевных волнений героев, а также в контекстах, содержащих размышления о жизни и характере общественных отношений, реже автор прибегает к созданию картин природы.

Литература

1. Бабенко Л.Г. Лексические средства обозначения эмоций в русском языке. Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1989. 184 с.

2. МАС – Словарь русского языка: в 4 т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.; под ред. А.П. Евгеньевой. 3-е изд. стереотип. – М.: Русский язык, 1985-1988. Т. 1-4.

3. Тютчев Ф.И. Сочинения в 2 т. М.: Правда, 1980. Т. 1. С. 39-222.

4. Фет А.А. Сочинения. Стихотворения. Поэмы. Переводы. М.: Художественная литература, 1982. Т. 1. С. 41-278.

Е.М. Исакова

Башкирский государственный

педагогический университет

ТЕМА ХАРАКТЕРИСТИКА ЧЕЛОВЕКА И ЕЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ

В ПРЯМОЙ ВНУТРЕННЕЙ РЕЧИ ПЕРСОНАЖЕЙ

ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ГЕНДЕРНОМ АСПЕКТЕ

Одним из важных в современной науке является вопрос о внутренней речи. Термином «внутренняя речь» обычно называют «беззвучную, немую, мысленную речь про себя, которая возникает при обдумывании какой-либо ситуации, размышлении по поводу чего-либо, решении какой-либо задачи» [Ахманова 1969: 7]. Поэтому внутренняя речь тесно связана с языком и мышлением человека и вместе с тем с деятельностью человека в целом.

На наш взгляд, значительный интерес представляет исследование внутренней речи с точки зрения лингвистической гендерологии. Актуальность исследования определяется тем, что до настоящего времени вопрос о внутренней речи в гендерном аспекте практически не рассматривался.

Широкие возможности для гендерного исследования внутренней речи дают произведения Л.Н.Толстого, в частности, роман «Анна Каренина», где раскрываются наиболее глубоко и полно характеры персонажей и их внутренний мир. Наиболее показательной в этом отношении является прямая внутренняя речь.

Изучение прямой внутренней речи мужчин и женщин в рамках лингвистической гендерологии можно вести на разных уровнях: содержательно-тематическом, лексическом, структурно-грамматическом.

Уже первые наблюдения показывают, что прямая внутренняя речь мужчин и женщин различается на содержательно-тематическом уровне. Всего нами зарегистрировано 245 фрагментов прямой внутренней речи мужчин и 167 фрагментов прямой внутренней речи женщин. Существенную количественную разницу можно объяснить представлением автора о предназначении мужчины и женщины. Мужчина – это средоточие глубочайших раздумий, которые и реализуются во внутренней речи (Левин, Каренин), а женщина – стихия эмоций и переживаний, которые отражаются преимущественно во внешней речи (Каренина, Кити, Долли).

В содержании выделенных фрагментов прямой внутренней речи рассматривается несколько основных тем: любовь, философия, семья, общество и др.

В данной статье предметом анализа является тема характеристика человека в прямой внутренней речи мужчин и женщин. Данная тема представлена в прямой ВР персонажей относительно равномерно, в прямой ВР всех персонажей встречаются высказывания, содержащие характеристику человека.

Наибольшее количество фрагментов, отражающих данную тему, выявлено в прямой ВР Левина – 14. Как правило, Левин отмечает те или иные качества характеров персонажей, дает оценку духовному содержанию личности. Левин изучает других людей, тщательно отмечает мельчайшие особенности характера:

«Знает он или не знает, что я делал предложение? – подумал Левин, глядя на него. – Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в нем», – и, чувствуя, что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Аркадьича.

Кроме того, нами выделены высказывания, в которых Левин отмечает внешние черты окружающих его людей – 4:

«Не может быть, чтоб это страшное тело был брат Николай», – подумал Левин.

Значительное число высказываний характеристики человека в прямой ВР Левина можно объяснить свойствами его характера. Человек замкнутый по своей натуре, он пристально следит за происходящим вокруг, отмечает все, что его интересует. В своих рассуждениях герой пытается разгадать мысли и чувства близких ему людей.

В прямой ВР других персонажей мужского пола высказывания-характеристики встречаются реже: 1-2 высказывания у каждого.

Каренин не склонен давать характеристику людям, чужой внутренний мир не существует для него. Этот персонаж привык жить по шаблону, и все, что выходит за рамки светского этикета, его не интересует. В прямой ВР Каренина представлены две характеристики, которые он адресует своей жене, изобличая ее в своих глазах:

«Без чести, без сердца, без религии, испорченная женщина! Это я всегда знал и всегда видел, хотя и старался, жалея ее, обманывать себя», – сказал он себе.

Даже в своих мыслях он пытается не просто охарактеризовать жену, но и оправдать себя, снять с себя всяческие обязательства.

В прямой ВР Кознышева выявлены два высказывания данной темы. Именно в них проявляется его собственная личность. Занимая высокую должность, осуществляя научную деятельность, этот персонаж смотрит свысока на большинство окружающих его людей:

«И у него там тоже какая-то своя философия есть на службу своих наклонностей», – подумал он.

В прямой ВР Вронского представлен лишь один фрагмент характеристики человека. При этом необходимо отметить, что персонаж отмечает не внутренние качества собеседника, а его взгляды на положение Карениной, определяемые мнением общества:

«Да, он порядочный человек и смотрит на дело как должно, – сказал себе Вронский, поняв значение выражения лица Голенищева и перемены разговора. – Можно познакомить его с Анной, он смотрит как должно».

В прямой ВР женских персонажей тема характеристики человека представлена несколько шире. Можно предположить, что женщинам более свойственно наделять окружающих характеристиками, отмечать различные особенности.

Наибольшее число высказываний данной темы выявлено в прямой ВР Кити – 7. Она старается отметить все необычное, интересное ей в силу ее молодости и неопытности. Чаще всего Кити характеризует своего мужа, которым она восхищается и которого уважает:

«Какой же он неверующий? С его сердцем, с этим страхом огорчить кого-нибудь, даже ребенка! Все для других, ничего для себя. Сергей Иванович так и думает, что это обязанность Кости – быть его приказчиком. Тоже и сестра. Теперь Долли с детьми на его опеке. Все эти мужики, которые каждый день приходят к нему, как будто он обязан им служить».

В прямой ВР Анны Карениной высказывания, содержащие характеристику человека, относятся в основном к мужу и Вронскому – 5. Злость, отчаяние и обида заставляют ее все чаще отмечать черты их характеров:

«Как я не угадала того, что он сделает? Он сделает то, что свойственно его низкому характеру. Он останется прав, а меня, погибшую, еще хуже, еще ниже погубит…»

Каренина также отмечает и особенности внешности персонажей. Мелкие детали, которые она выделяет, говорят о ее душевных переменах, чутком восприятии мира:

«Ах, боже мой! Отчего у него стали такие уши?» – подумала она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравшие поля круглой шляпы.

В прямой ВР Долли также выделены несколько характеристик, раскрывающих отношение героини к окружающим – 4:

«Да, он счастлив и доволен! – подумала она, – а я?! И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту», – подумала она.

Тема характеристика человека является достаточно важной в прямой ВР персонажей. Именно в своих мыслях люди могут наиболее четко выделять особенности характеров и поведения окружающих. Можно отметить также, что персонажи женского пола в этих характеристиках более эмоциональны, чем персонажи мужского пола. Женская характеристика зависит во многом от эмоций героини в данный момент, в то время как мужская характеристика их практически исключает. В рассмотренных внутреннеречевых высказываниях персонажей женского пола чаще встречаются вопросительные и восклицательные предложения с лексическими повторами и междометиями.

Литература

1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. 2-е изд. М.: Сов. энциклопедия, 1969. 608 с.