Историческое мышление во Франции во время Вольтера и Монтескье и после них

Труды Монтескье означали незаменимый вклад французского духа в возникновение историзма. Из французских мыслителей и ученых, следовавших за ним, один лишь Руссо благодаря резуль- татам своих усилий выполнил, возможно, незаменимую функ- цию в жизни тех, кому в Германии суждено было пробудить но- вое понимание истории.

* Рассуждения о последовательном прогрессе человеческого разума (франц.). Очерки исторической картины прогресса человеческого разума (франц.).

Но нам нельзя, исходя из этого, полностью прервать ряд французских имен. Конечно, великая французская философия истории второй поло- вины века, начавшаяся с «Discours sur les progres successifs de I'Esprit Иита'т»' Тюрго (1750) и увенчавшаяся «Esquisse d'un tableau historique des progres de I'Esprit humaim" Кондорсе (1794) вписывается скорее в пред- историю позитивизма, нежели историзма, так как в ней доминировало понимание не индивидуального, а типичного и общезначимого. Про- гресс в движении ко все большему совершенствованию человечества, в который она верила, воспринимался как процесс, покоящийся на всеоб- щих законах. Представители этой философии истории, конечно, точнее и вдумчивее, чем Вольтер, наблюдали связи, ведшие от одной ступени этого процесса к другой, и тем самым, несомненно, содействовали фор- мированию мышления в категориях истории развития'. В то же время они сверх всякой меры втискивали этот способ мышления в схему, ос- нованную на идее прогресса, - идее, которая сильнее проявлялась во второй половине столетия. В немалой степени это можно будет рассмат- ривать как воздействие зрелища, которое просвещенный деспотизм, раз- вивавшийся в ту эпоху, предлагал вниманию философов. Если сами пра- вительства по прошествии столетий неразумного правления начинали прислушиваться к голосу разума, то как же было не понадеяться на но- вые неожиданные победы этого разума? Это настроение могло превра- титься в упоение под влиянием Французской революции, когда, как ка- залось, сам разум взял в свои руки даже осуществление государственной власти. Так путь универсально-исторического истолкования, на который вступил Кондорсе, еще дальше отклонился от путей исторического мыш- ления, которые мы изучаем, нежели тот, что прежде избрал его учитель

Тюрго. Ведь в Тюрго с его склонностью дойти до «механики моральных причин» (Oeuvres 2, 213) еще жил реализм учения об интересах государств, учения, которому уже со времен Макиавелли в определенной степени уда- валось морфологическое рассмотрение комплексов политических интере- сов как форм естественного роста. Его наброски «политической геогра- фии», важные как предчувствие современной геополитики, были богаты плодотворными постановками вопросов, в числе которых, например, исследование соотношения протяженности области с характером и фор- мой управления ею и формой религии, или рассмотрение типов религий с точки зрения их отношения к политике и ее пропагандистского или непропагандистского характера. Тем самым Тюрго продолжал метод Монтескье, намереваясь усовершенствовать его, что он и сделал, высту- пая против односторонности учения Монтескье о климате и, как пока- зал Дильтей, своим зорким взглядом уже несколько напоминал Гердера. И уж тем более Тюрго напоминал Гердера еще сохранявшейся верой в провидение Божье как источник общего хода истории, который он видел более механистическим и регулируемым правилами, чем немецкий мыс- литель, представлявший его себе как марш огромной армии, руководи- мой могучим гением (Oeuvres 2, 225).

В трудах антиклерикально настроенного Кондорсе божественное про- видение исчезло и вступил в силу чистый естественный закон прогрес- са, который, как с определенной осторожностью заметил автор, «почти так же надежен, как и закон природы» (Р. 224, 327), закон, дошедший до пламенной веры в неограниченную способность человека к совершен- ствованию. Далее, хотя и не исчезло, но отошло на задний план понима- ние конкретных сложившихся исторических образов, которое продемон- стрировал Тюрго, конечно, еще лишь типизируя, а не индивидуализируя, и которое могло ожить в позднейшем позитивизме XIX в., снова ограни- чившись типичным. Тюрго было близко намерение доказать сущность человеческого разума в качестве столь же непогрешимо действующей силы природы, как, например, сила притяжения, в качестве силы, руди- ментарно существующей уже в доисторические времена, медленно и верно перерабатывающей все затруднения, создаваемые человеческой природой, двигающейся только вперед и никогда назад, конечно, принуждаемой к компромиссам со своими противниками, но направленной на достиже- ние единообразного будущего всего человечества. Сколь бы мощным в духовном отношении ни было деяние Кондорсе, который совершил его, находясь в тюрьме в ожидании смерти, для нас оно имеет лишь второсте- пенное значение с точки зрения осознания пропасти, отделявшей возни- кавший позитивизм от возникавшего историзма.

То, что сделал Кондорсе, принадлежит к величайшим результатам, которых Просвещение, предоставленное самому себе, смогло достичь в деле формирования исторической картины мира. Ни Тюрго, ни Кондор- се не имели непосредственного значения для возникновения немецко- го историзма, коль скоро мы хотим проследить этот процесс. К тому же универсально-исторические проекты Тюрго были опубликованы только в 1808 г. в собрании его сочинений. Поэтому мы продолжим суммарное рассмотрение явлений духовной жизни Франции во второй половине столетия, в той мере, в какой они способствовали пониманию немецкого

движения благодаря сходству с явлениями духовной жизни Германии того времени или своему непосредственному воздействию.

Уже у Тюрго и Кондорсе при всем их пристрастии к механическим законам и вере в возможность рассмотрения истории методами, анало- гичными естественнонаучным, фактическое понимание исторических изменений часто превращалось в динамическое. Но, как показал Касси- рер в своей «Философии Просвещения» («Philosophie der Aufklarung», 1932), для французского Просвещения второй половины столетия был вообще характерен непроизвольный отход от механического и абстрак- тного к более динамическому и натуралистическому мышлению. Способ проявления этого отхода в «Естественной истории» («Яй/о/ге naturelle») Бюффона позже оказался плодотворным по отношению к идее развития Гердера и Гёте. Но наряду с этим во Франции могло продолжаться суще- ствование крайнего рационализма и мог появиться материализм. Огра- ниченное преобразование французского духа Просвещения было данью, которую он заплатил всеобщему преобразованию западного духа, повсе- местно ощущавшемуся с середины столетия. Главным свидетелем этого процесса наряду с Руссо, оказавшим на рассматриваемые события более сильное воздействие, был Дидро, самый подвижный ум среди француз- ских мыслителей, который мог поворачиваться то к материализму, то к идеализму, Дидро, который проложил новые пути в описании волную- щих страстей, хотя и волнение это идет не из самой глубины души. Но и благодаря этим философам не произошло обновления исторического мышления, ибо и их усилия не поколебали основную естественно-пра- вовую предпосылку неизменности разума. Правда, теперь под влиянием английского сенсуализма и под воздействием вновь возросшего натурали- стического ощущения жизни разум понимался не столько как совокуп- ность врожденных истин, сколько как сила, которая должна была бороться с субрациональными силами человеческой природы, рассматривавшей- ся ныне как нечто более богатое. Но сохранилась вера в то, что разум ве- дет к требованиям и истинам, имеющим вневременную значимость.

В этом заблуждении упорствовал и Руссо. Мы отметим позже, чтб он означал скорее в качестве сильного раздражителя, нежели подлинного вождя для тех, кто пробудил новое историческое мышление в Германии. Здесь же будем кратки. Правда, посредством радикальной критики куль- туры в обоих Discours 1750 и 1754 гг. философ поколебал просветительс- кую самоуверенность людей и побудил к более глубоким размышлени- ям. Даже столь своенравный и пренебрегающий условностями человек, как Руссо, сделал неизмеримо много для обеспечения прав индивидуаль- ности. Он подал своей жизнью пример отстаивания этих прав и дал бес- численному множеству людей мужество для того, чтобы воспользовать- ся его примером и более индивидуально воспринимать себя и жизнь вокруг. Для мыслителя было характерно также сильное и своеобычное ощущение включенности всего индивидуального в общую жизнь более высокого порядка, которую он называл природой. Эта идея живой свя- зи между индивидуальностью и природой, оставшаяся невыясненной в ^тРУдах Руссо, в свою очередь неизмеримо усилила потребность в поис- ках новых путей, лежащих между миром и человеческими сердцами. Произошло это благодаря страстности настроений, пробужденных фило-

софом. Но сам он не нашел пути, который должен был привести к исто- рическому миру. Идеальный человек как часть неиспорченной природы, наделенный добродетельным сердцем, которого он проповедовал, был лишь вывернутым наизнанку нормальным человеком Просвещения. Только благодаря воздействию, которое оказал Руссо, его можно назвать одним из тех, кто пробудил понимание индивидуального, в котором так нуждался формировавшийся историзм. Такую характеристику мыслите- лю можно дать, если принимать во внимание его воздействие, но не на основании его учения, или, во всяком случае, в очень ограниченной мере только на основании его учения. В «Общественном договоре» («Contrat sociah), 1762 г., ставившем себе целью свободу, но завершавшемся дес- потизмом volonte general', полностью обнаружилось, что его мышление оставалось в плену нормативного духа естественно-правового.

Следовательно, если великие пути Франции во второй половине сто- летия еще не вели в искомую нами страну, то существовали все-таки по- буждения, нащупывавшие путь туда и принадлежавшие к достижениям, предварившим сделанное Гердером.

Одновременно с Вольтером молодой А.И.Гоге испробовал свои силы, попытавшись решить новую задачу создания всеобщей истории культу- ры раннего человечества, которую он изложил от доисторических времен до расцвета Греции: De I'origine des loix, des arts et des sciences et de leur progres chez les ancienspeuples²", 1758. Он простодушно связал некоторые идеи Просвещения с набожностью, относясь поэтому куда менее крити- чески, чем Вольтер, к библейскому наследию, но, будучи преданным идее совершенствования человека, оказывался в конкретных исследова- ниях усерднее и настойчивее Вольтера. Он мог ставить вопросы, которые еще и сегодня занимают специалистов по истории первобытного обще- ства, например, о возникновении техники земледелия, письма и счета, о появлении головных уборов и обычае ношения колец, о том, как воздви- гались обелиски и т.д. Правда, Гоге спрашивал и о том, как Моисею уда- лось технически осуществить сожжение золотого тельца. Цивилизация как деяние рассудка, побуждаемого крайней необходимостью в плотно сомкнутой последовательности выбиться из почти животной грубости, увенчанная восхваляемыми достижениями последних 100 лет — таково было его учение. Он не выдвигал общих законов, но, как правило, пы- тался прагматически объяснить прогресс доводами целесообразности. Гоге рассматривал индивидуальное, «дух», мнения и способы мышления, присущие отдельным народам, суммарно, но в свою очередь объяснял их скорее внешними причинами. Но свойственная буржуазному Просвеще- нию неизмеримая любознательность ко всему человеческому становилась в нем плодотворной, например, он привлекал для сравнения американс- кие первобытные народы и сравнивал друг с другом древнегерманские и древнегреческие времена, впрочем, делая это довольно расплывчато. Тем самым Гоге напоминает и Лафито, но его рассуждения производят впе- чатление несколько большей новизны, нежели последнего. На Гердера,

* Общее волеизъявление (франц.).

** «О происхождении законов, искусств и наук и их прогрессе у античных народов» (франц.).

временами упоминавшего Гоге, должны были подействовать не только детали его исследований, но и идея цепи традиции, вера в то, что ни одно из достижений традиции не может быть утрачено в дальнейшем.

Буланже, соединявший точки зрения просветителей и Вико, по-сво- ему подошел к проблемам ранних эпох истории человечества. В 1758 г. он из-за слабого здоровья оставил свою профессию строителя дорог и мостов и ринулся как дилетант и самоучка исследовать доисторические времена, овладев по очереди необходимыми для этого древними языка- ми и уподобившись, по словам одного из его друзей³, шелковичному червю, который прядет кокон и обматывает все своими нитями. Возмож- но, он знал труд Вико⁴ и благодаря ему обратил внимание на влияние чудовищных природных катастроф доисторических времен на формиро- вание человечества в те эпохи. Вполне в стиле Вико был и высказанный Буланже в его первой, выпущенной анонимно работе «Исследования о происхождении восточного деспотизма» (Recherches sur I'origine du despotisme oriental, 1761) методический принцип, в соответствии с кото- рым старину надо познавать, основываясь не на лживых рассказах исто- риографов последующих времен, а на обычаях той эпохи. Но его напо- минающая о Руссо вера в изначальное добро и разумность первобытного человека сразу же опошлила обретенные им идеи, так что ненавистный восточный деспотизм предстал перед исследователем как продукт вы- рождения теократии, а та, в свою очередь, как извращение добрых пред- ставлений о вере и институтов, которые люди создали для себя после упоминавшихся природных катастроф.

Но всемирный потоп не давал покоя фантазии Буланже. Во второй своей работе, вышедшей посмертно - «Античность, освобожденная от покровов, по ее обычаям» (L'Antiquitedevoileeparses usages), 1766, иссле- дователь с совершенно новой стороны осветил значение этого катаклиз- ма для исторической жизни человечества. Инженер-дорожник, он обра- тил внимание на изменения поверхности Земли, объяснил их потопом и усматривал теперь воздействия этого чудовищного события в потрясен- ном образе мышления испуганных людей, в ужасе и страхе, которые с тех пор наложили свой отпечаток на религии, нравы и государственные ин- ституты вплоть до мелочей, да так, что эти последствия сказываются и сегодня, например, в монашеской аскезе, хотя причины, вызвавшие та- кой образ жизни, давно забылись. Чтобы доказать свой тезис, Буланже собрал громадное количество материалов о религиозных ритуалах, так или иначе относившихся к воде. Он хотел освободить человечество от многовековых страхов, под властью которых оно жило, а для этого пока- зать давно преодоленные причины такой боязни. Поначалу такая попыт- ка производит впечатление крайне дилетантской. Тем не менее застав- ляют задуматься слова Гердера из его письма Гаману (1766 г.): эта работа «мне очень близка». То, что могло заинтересовать его в книге, было по- пыткой осветить более глубокие слои исторической жизни, особенно первобытной истории, остававшиеся скрытыми от обычной школьной премудрости, мир темной эмоциональности, обладавший, тем не менее, созидательным импульсом давно забытого происхождения для многих Религиозных и социальных образований. Подлинная история, говорил ^ьУланже, скрыта за занавесом времен. Гердера⁵, который тогда еще ни-

чего не знал о гораздо более значительном Вико, могло побудить загля- нуть за занавес времен стремление Буланже на одном дыхании доказать допотопное происхождение определенных вещей и их продолжающую- ся жизнь в изменении образов, его попытка дать не только историю мне- ний, но и породивших их душевных установок, намерение проникнуть в сущность действительного человека доисторической эпохи вместо абст- рактного человека, созданного естественным правом.

В стороне от мощного потока просветительского движения, шедшего через парижские салоны, во Франции существовала еще и другие интерес- ные для нас тенденции, которые можно объяснить тремя глубокими при- чинами. Это, во-первых, радость от простого общения с древностью, про- ще говоря, со стариной, во-вторых, осознанное культивирование духа прирожденной аристократии, питавшегося воспоминаниями о средневе- ковье и, в-третьих, интерес к жизни народов в доисторические времена, пробудившийся в середине столетия почти по всей Европе. Речь шла при этом не о доисторической эпохе в жизни человечества вообще, которую Вольтер и Гоге анализировали, Руссо идеализировал, а для Буланже она снова была окутана ночью и ужасом, но о ранних и средневековых вре- менах европейских народов, в особенности северян, которые, вероятно, могли сказать современности много больше, чем индейцы и обитатели островов южных морей.

* Лансон Р. Вкус к средневековью во Франции XVIII в. (франц.).

'* Бальденшпергер. Жанр трубадуров. Этюды из истории литературы (франц.).

Строительство в готическом стиле продолжалось во Франции еще в строго классицистскую эпоху Людовика XIV (Lanson R. Le gout du moyen age en France au 18siecle. 1926. P. 8)', и высокообразованный собиратель предметов искусства аббат Мароль смог сформировать вкус, позволяв- ший оценивать красоту готических сооружений (о нем см.: Weisbach // Deutsche Rundschau. Nov. 1929). В ту же пору возник интерес к поэзии трубадуров, поддерживавшийся на всем протяжении XVIII в., хотя и не особенно активно, но, тем не менее, ощутимо, чтобы еще сильнее ожи- виться накануне революции, когда французское дворянство, испытывая постоянно нараставшее беспокойство, с усиливающимся интересом об- ращалось к своему прошлому (Baldensperger. Le genre Troubadour. Etudes d'histoire litteraire 1, 1907)"'. Буленвилье был для нас еще в начале столе- тия свидетелем этой традиционалистской заботы об аристократических ценностях, и Монтескье по-своему продолжал эти усилия. Еще до появ- ления его «Духа законов» («Esprit des lois») де ля Кюрн Сен Пале, соби- равший поэзию трубадуров, предпринял широко задуманную акцию по спасению чести средневекового рыцарства и в ноябре 1746 г. прочитал перед членами Академии надписей и литературы первый из своих пяти «Мемуаров о древнем рыцарстве» (Memoires sur I'ancienne chevalerie; затем они вышли в 1753 г. в т. 20 Memoires des litterature названной Академии). Это была очень интересная, свидетельствующая о начитанности автора и содержательная книга. Автор рассматривал рыцарство словно через очки мыслившего по-рыцарски дворянина эпохи рококо, страстно и ра- достно славил его институты, добродетели и деяния и в заключение со^ жалел о том, что старые рыцари в невежестве и варварстве тех времен не:

могли обладать «культурой духа и разума», благодаря которой они мог- ли бы стать идеальными людьми, превосходившими платоновских. «Они любили славу, но не ведали подлинной славы». Следовательно, автор не расстался с масштабами вневременного просветительского разума. Но мы увидим, как он смог воздействовать на Англию и оттуда — опосред- ствованно - на Германию, на Гердера.

Итак, во французской литературе и художественном вкусе с середи- ны века наряду с излюбленной до тех пор экзотической темой снова вошло в моду средневековое рыцарство. Возможность назвать эту моду преромантической зависит от тонов подлинного чувства, которые при этом могли слышаться, но большей частью не были слышны. Но груп- па молодых поэтов, примерно с 1760 г. взбунтовавшихся против филосо- фов-просветителей и соединивших строгую католическую религиоз- ность, традиционалистско-теократическое мышление и взволнованную субъективность, может считаться уже подлинной прелюдией позднейше- го католического романтизма во Франции (ср. Wais К. Das antiphiloso- phische Weltbild des franzosischen Sturm und Drang. 1934)⁶ ".

* Вайс К. Антифилософская картина мира во французском движении «Бури

и натиска» (нем.). '* Введение в историю Дании (франц.).

Рассеянные по стране, эти молодые поэты не смогли добиться воз- действия на центр духовной жизни Франции. На ее периферии выросло и еше одно творение, подействовавшее как открытие неизвестного мира не на Францию, а на северные страны. Речь идет о книге молодого же- невца Малле Introduction a I'Histoire de Dannemarc", 1755, которая откры- ла чудесный огромный мир Эдд и старонордического героизма. Он по- пал в Копенгаген и использовал там все материалы, которые собрали и расшифровали, основываясь на догадках, любители старины XVII и на- чала XVIII вв.⁷. Мы не будем сейчас говорить о том, что он узнал от этих людей и из источников, оставленных ими (Снорри Стурлусон) о фактах старонордической истории, например, о короле Одине, пришедшем из Азии и о его азах или азиатах. Но он рассматривал этот мир с новых по- зиций, так что за сказочными фактами возникала живая историчность. Малле пришел к своему новому методу рассмотрения не только благода- ря руководству Монтескье, которого высоко чтил, но и благодаря соб- ственным способностям, которые уже можно назвать вчувствованием. Он, тем не менее, остался просветителем, не покушавшимся на основное естественно-правовое представление о неизменности человеческой при- роды и противопоставлявшим светлый разум своей эпохи чудовищным заблуждениям грубых времен, и перенял у Монтескье смелое начинание, основанное на причинности и имевшее целью вывести многообразное из простейших принципов. И устремление взгляда Малле на Север основы- валось на знаменитых словах Монтескье о происхождении английской свободы из лесов Германии, как и на других его словах о могучих добро- детелях, порожденных климатом Севера («Esprit des lois», 14, 2). Особый взгляд Малле, отчасти разделявшийся и другими, вел в область смешения естественно-правовых принципов, учения Монтескье и предрассудков, основанных на пристрастии к старине. Это было мнение, что хотя изна-

чально подлинный монотеизм доисторического времени нигде не сохра- нился в чистоте, но оставил большинство своих следов на Севере, где климат усмирял страсти. Его самостоятельная заслуга, высоко оценива- емая с позиций сегодняшнего дня, заключалась в открытии особого ста- ронордического типа человека, в том, что Малле во всех деталях просле- живал проявления жизни этого человека, хотя и дистанцируясь по-просветительски, но, тем не менее, ощущая победоносную светлую радость и создавая тем самым компактную и красочную картину народа и духа времени. Столь индивидуально, как нам известно, ее не создал ни один современник. Малле оказался предшественником в том искусстве, которое столетие спустя Якобу Буркхардту было суждено поднять на вы- соту. Вот как изображал Малле народы Севера: полнокровные люди, с сильными и малоподвижными фибрами, полные страсти, если воспламе- нялись, в остальном же флегматичные и безразличные, неукротимые по отношению к произвольному авторитету, открытые, временами даже ве- ликодушные благодаря чувству собственного достоинства, исполненные отвращения ко всему, что требует больше настойчивости, чем активно- сти. Одна лишь война давала им возбуждение, в котором нуждались эти люди. Этими свойствами определялись религия, законы, предрассудки и энтузиазм северян (Р. 250 ss.). Малле, продолжая Тацита, считал, что на- роды Севера и Юга глубоко различаются своим отношением к женщине и, вероятно, северяне больше всего способствовали распространению духа умеренности и благородства в обращении с женщиной, короче го- воря, духа галантности и рыцарства по всей Западной Европе, который утверждался там одновременно с полчищами оседавших там скандина- вов (Р. 197 ss.). Из смешения победителей с побежденными возникли, по мнению Малле, нравы и дух, еще и сегодня правящие Европой (Р. 6).

* История, поистине полезная и полная (франц.).

В основе такой позиции лежали методологические соображения о за- даче историографии, исходный пункт которых обнаруживается и у Мон- тескье, и у Вольтера, показавших также, насколько плодотворной могла стать поддерживавшаяся ими модная любознательность в отношении «духа и нравов» народа, если она руководствовалась не чувством превос- ходства, свойственным просветителям, а сочувствием. Программа Мал- ле, сформулированная в предисловии, гласила: рассказывать о делах на- родов, князей, завоевателей и законодателей, не зная их характера, духа, который их оживлял, означало бы обладать только скелетом истории, видеть во тьме только темные и сбивающие с толку тени вместо того, чтобы жить с людьми и говорить с ними. Только благодаря соединению одного с другим, военной и политической истории с историей мнений и нравов возникает corps d'histoire veritablement utile et complef (P. 35). Как мы уже видели, говоря о Вольтере, и увидим далее, все великие истори- ки-просветители пытались осуществить такое соединение, причем речь шла, конечно, о сосуществовании, а не о взаимопроникновении. В сло- вах Малле уже звучит что-то от предчувствия необходимости такого вза- имопроникновения, душевного оживления истории государств и войн. Сам он еще не был в состоянии сделать такой шаг и обращался с исто- рическим наследием совершенно некритически и прагматически. Но

при этом Малле обрел правильное и далеко идущее методологическое понимание того совершенно нового, что он хотел увидеть: «Как бы и са- мый легковерный писатель ни был падок на чудесное в истории своего века или искажал ее, он тем не менее рисует ее, сам того не замечая». Так можно и нужно было бы использовать в исторических исследованиях са- мых склонных к выдумкам поэтов старых времен, ибо, «сами того не же- лая», они отражают образ мыслей и нравы своего времени. Таким обра- зом было оживлено понимание, сформулированное еще Вико.

Чтобы в условиях господства просветительских идей с такой силой по крайней мере в одной точке сломать естественно-правовые исторические идеи, как это произошло в данном случае, должна была проявиться и ка- кая-то особая мечтательность, которая охватила молодого женевца, заб- рошенного на Север, когда он столкнулся с внезапно открывшимися ему явлениями. Книга, вышедшая в Копенгагене, не должна была, как мы видим, иметь какое бы то ни было значение для тогдашней Франции, но тем важнее она оказалась для Англии и Германии, где пробудила «манию Севера», вошедшую в моду, и воодушевила поэтов на обращение к север- ным сюжетам. Так в 1765 г. исполнилось желание молодого Гердера, ког- да он заметил в связи с переводом книги швейцарца на немецкий язык, что она могла бы стать «арсеналом немецкого гения» (Werke 3, 73 ff.). Правда, позже, лучше познакомившись с источниками, на которых ос- новывался Малле, немецкий мыслитель оценил приукрашивания женев- ца гораздо критичнее (1778; 8, 390). Но несомненно, что Малле дал се- рьезные импульсы Гердеру. Книгу женевца знал и Гёте («Поэзия и правда», III, 12). Сколь показной и театральной ни казалась литератур- ная мода, исходившая от Малле, она все-таки способствовала ослабле- нию просветительских стереотипов мышления и подготовке понимания индивидуальной историчности.

Но во Франции просветительское движение шло навстречу своей ве- личайшей и самой роковой победе — революции 1789 г. которая была его почти логическим следствием. Почва стала здесь раскаленной, а обще- ство, пребывавшее в состоянии духовного и социального возбуждения и оттесненное государством, страстно желало завоевать его. Тем самым и историческая драма оказывалась наиболее волнующей. И как раз те са- мые абстрактные принципы неизменного естественного права, с которы- ми шла теперь эффективная борьба во всемирно-историческом масшта- бе, заставили закостенеть историческую мысль.

^* Классический дух (франц.).

О способе писать историю (франц.).

Характерна для этого двойного процесса, в котором проявлялся те- перь Esprit classique', маленький справочник историографии De la maniere d'ecrire I'histoire* ", опубликованный в 1783 г. много писавшим аббатом де Мабли, одним из поборников эгалитарной демократии. Важнейшей предпосылкой историографии он объявлял знание естественного права, droit nature!, ибо в противном случае отсутствует критерий для оценки правоты или неправоты исторических начинаний. Задача историка — изобразить борьбу порока с добродетелью, частые преходящие победы порока, но также и следовавшие за ними постоянные неудачи последне-

го. Умственным способностям такого рода Мабли готов был придавать большее значение, нежели эрудиции. Он самым дерзким образом отчи- тывал великих историков-просветителей от Вольтера до Гиббона. Это было пустое разглагольствование. Он не обнаружил ни малейшего сле- да соприкосновения с едва заметными преромантическими побуждени- ями, с которыми мы познакомились. То, что они не были упомянуты даже в отрицательном контексте, показывает, сколь мало они проникли в общество. На долю германского духа выпало воспринять и углубить эти побуждения и дать исторической мысли решающий поворот.

¹ Подробнее рассмотрено в труде Брейзига (Breysig. Die Meister der entwickelten Geschichtsforschung, 1936. S. 84 ff.).

^! Монография Эмиля Шписа о Гоге (Spiefi £. Studien aus dem Gebiete von Kirche und Kultur. Festschrift Gustav Schniirer), 1930, конечно же, оказывает ему слишком много чести. Ср. также Linger. Hamann. S. 653 ff. и Justi. Winckelmann. 2. Ausg. 3, 71.

³ Gazetta litieraire de I'Europe 7, 207 ss. (1765).

⁴ Cp. Croce. Philosophie Vicos, S. 243 и Bibliografia Vichiana, S. 50.

⁵ Ср. фрагментарную юношескую статью Гердера: «Zur Geschichte der Wissen- schaften aus Boulanger* (Werke 32, 153). Высказанная уже там критика по поводу фантазий Буланже стала еше острее в более поздних высказываниях Гердера об этом авторе.

⁶ Удивляет, что Вайс, осмелившийся перенести понятие «Бури и натиска» на от- крытое им французское движение, отвергает понятие преромантики для тех по- рывов XVIII в., которые подготавливали собственно романтизм XIX в. Мы не можем обойти такие понятия, хотя они и проскальзывают в крупные ячейки сети, если мы хотим постичь связи, существующие между различными индиви- дуальными образованиями. Преромантизм не более сопоставим с романтизмом, нежели прерафаэлиты с Рафаэлем, но несмотря на это, исторически они взаимо- зависимы.

⁷ О связи труда Малле с проблемой возрождения наследия древнего Севера в Да- нии и Германии ср. книгу Леопольда Магона (Magon L. Ein Jahrhundert geistiger und literarischer Beziehungen zwischen Deutschland und Skandinavien 1750-1850. I. 1926).

⁸ Немецкий перевод страсбуржца Зальцмана с предисловием Шлёцера появил- ся в 1784 г. Более ранняя работа Мабли (Mably. De I'Etude de I'Histoire a Monseigr neur le Prince de Parme. Nouv. ed., 1778) по-просветительски банально рассматривала историю как собрание примеров для князей и как напоминание о необходимо- сти осуществления egalite (равенства) в государстве. Далее о рационалистически и материалистически ориентированных историках Франции накануне револю- ции и во время ее см.: Bach. Entwicklung der franzosischen Geschichtsauffassung im 18. Jahrhundert. Freib. Diss., 1932.

Глава пятая

Понимание истории в английском Просвещении

Англия была родиной просветительского движения, в сущность ко- торого входило доказательство нового идеала человечества не толь- ко с помощью чистого разума, но и посредством рассматриваемой в качестве разумной истории. Созданная таким образом картина ис- тории стала предшествующей ступенью того, что впоследствии было суждено шаг за шагом творить историзму. Англия оказала сильное влияние на Вольтера и Монтескье. Рассматривая их исторические идеи, мы подчеркивали те моменты, когда прекращалось использование про- светительских средств познания и подспудно готовились новые реше- ния. В подготовке этих новых решений Англия очень рано оказала по- мощь, правда, долго остававшуюся неиспользованной, и предложена она была платонизирующим учением Шефтсбери. Конечно, около се- редины и во второй половине XVIII в. английская историография дос- тигла высокого расцвета в трудах Дэвида Юма, Эдуарда Гиббона и Уильяма Робертсона¹. Но в ней продолжал жить не Шефтсбери со сво- им указанием на действующий изнутри принцип формы, который про- является во всех живых образованиях, а Локк, обосновавший сенсуали- стское и эмпирическое Просвещение. И на этом основании, как мы отметили, говоря о Шефтсбери, можно было возделать новый материк исторического познания и преодолеть естественно-правовую схему объяснения исторических явлений, исследуя душевную жизнь людей с помощью критического зонда — жизнь, какой она была в действитель- ности и показала себя в истории. Был ли этот зонд пригоден в любом отношении, мы увидим сейчас, рассматривая новые пути, на которые с необычной энергией вступили англичане, чтобы познать и использо- вать прошлое. В качестве объекта более обстоятельного анализа мы из- брали Дэвида Юма (1711-1776), так как его работа покоилась на самой мощной духовной основе, на наибольшем богатстве мотивов. Но необ- ходимо также постичь и существенные черты понимания истории, свойственные Гиббону и Робертсону, чтобы понять сильные и слабые стороны английской просветительской историографии, то, что было в ней данью своему времени и что указывало вперед.

I. Юм

Формирование философии Юма предшествовало развитию его историо- графии. Она была и осталась трудом гениальной юности, ибо Юм поз- же не развивал свою философскую систему. В 1739-1740 гг. увидела свет его удачная, но едва замеченная современниками работа «Treatise on human паШге» (Трактат о человеческой природе). В 1748 г. вышел его важ- нейший труд, снискавший славу под названием «Ап Enquiry concerning human understanding* (Исследование о человеческом уме). Разные сборни- ки его эссе, появившиеся в 1741-1752 гг., одновременно проложили раз- личные пути в мир истории, которому он посвятил свои силы, работая до 1762 г. библиотекарем в Эдинбурге.

Юм начал преодолевать Просвещение, еще находясь на его почве в качестве чистого философа. Он всегда оставался просветителем, и, если слышат его оценки исторических творений человека, то его устами все- гда говорит старый, стабильный, лишенный развития разум естественно- го права, «покоящийся на природе вещей, вечный и непоколебимый» («Enquiry concerning the principles of morals*. — Исследование принципов морали). Но великое дело Юма заключалось в существенном ограниче- нии сферы действия этого разума, в отрицании его творческого характера и указании ему лишь задачи отделять правду от заблуждения, проверять и очищать побуждения, поднимающиеся из творческих источников чувств и вкуса (sentiment, taste), лежащих глубже. В этом он, со всей оче- видностью, опирался на Шефтсбери и мог бы, являясь и историческим мыслителем, быть призванным сделать решающий шаг, познав творчес- кие силы души как силы в то же время индивидуальные, если бы «разум» еще не был скован в нем узами естественно-правового образа мыслей. Юм не совершил прорыва к переживанию всей души, к полному осозна- нию ее целостности и индивидуальности. Его интеллектуализм только и позволил философу резче и точнее, чем прежде, вскрыть положительное значение иррациональных душевных сил, а тем самым и границы спо- собностей разума. Юм доказал значение наблюдения и опыта как неотъемлемой основы разума, без которой тот не был бы способен оце- нивать жизнь. В зависимости от растущего опыта с его точки зрения из- менялось и очищалось также действительное содержание человеческого разума. Но этот процесс, - подчеркнем, процесс очищения, а не разви- тия, — мог при врожденной и неизлечимой слабости человеческой при- роды, о которой философ неустанно говорил, лишь приближенно дос- тичь идеала совершенно очищенного разума. Так в уме глубокого и, несомненно, честного мыслителя возникло странное соединение дове- рия разуму и скепсиса. Скепсис удерживал в определенных границах до- верие разуму, а доверие разуму — скепсис. Юм полагался на разум и мог, тем не менее, скептически относиться к любому отдельному его выска- зыванию, ибо опыт говорил ему, что оно может быть замутнено неиско- ренимыми человеческими слабостями. Этос его натуры заключался в том, чтобы беспощадно вскрывать эти слабости и все-таки продолжать твердо и радостно верить в доброе в человеке.

С помощью разума, черпающего из опыта, Юм осуществил радикаль- ную критику в трех направлениях, которая не только потрясла прежние

опоры рационализма, но и повлияла на историческую мысль, то препят- ствуя, то способствуя ее развитию. Это была критика понятия субстан- ции, закона причинности и естественной теологии. О последнем направ- лении критики нам еще придется обстоятельно говорить. Предпринятая мыслителем попытка разрушить понятие субстанции показывает особен- но ясно, что на его долю еще не выпало пережить душевную целост- ность, ибо он растворил даже духовную субстанцию личности в простом пучке ощущений и представлений, создав тем самым, как говорили, пси- хологию без души. Но иррациональные душевные силы, которые сам философ оценивал как творческие, превращались в результате этого в простые комплексы. Их творческое и целесообразное действие остава- лось с точки зрения Юма непостижимой для человеческого рассудка тай- ной мудрой природы (ср. «Enquiry concerning human understanding* V, 2).

Как мы увидим, это растворение субстанциальной личности должно было подействовать на историческую мысль подобно концентрирован- ной азотной кислоте. Правда, его критика закона причинности, на кото- рую было суждено самым основательным образом опереться Канту, при- шлась кстати будущим историкам. Юм отказывал этому закону в характере необходимости и выводил его из привычки вновь и вновь ви- деть связанными одни и те же определенные события, следующие друг за другом. Тот, кто отныне позволял воздействовать на себя этой крити- ке, мог, конечно, оказаться свободным от парализующего представления о том, что вся человеческая жизнь совершается исключительно в слепой механической необходимости и мог искать другие, более глубокие свя- зующие звенья исторической жизни. Позже это проявится у Гердера. Правда, сам Юм, исходя из трезвого скептического эмпиризма, еще не имел такой потребности, но восстановил на практике то, что разрушил в теории. Восстановление произошло с помощью учения о том, что мы вправе верить в саму по себе недоказуемую причинность, ибо эта вера привита нам в виде инстинкта мудрой природой и дает нам практичес- кую уверенность. Философ всегда был как истый англичанин одновре- менно эмпириком и утилитаристом, всегда готовым на практике сдер- жать становившиеся опасными последствия его познания, даже выводы из собственных идеалов, и приспособить их к необходимости жизни, как он понимал эту необходимость. Юм хотел тщательно, добросовестно и беспристрастно повсюду наблюдать факты и спокойно взвешивать их полезность или вред с точки зрения своих этических и политических идеалов. Таким образом он сумел взглянуть на исторический мир куда более свободно и непредвзято, чем средний рационалистически настро- енный просветитель. Но при этом в нем было почти не сломлено под- линное чувство жизни, свойственное Просвещению, то чувство пребы- вания на вершине человечества и извлечения разумом выгоды из всего того, что было способно поддержать раз обретенное ощущение пребыва- ния на вершине. Для этого могли быть полезны и вымысел, и иррацио- нальное. В таком интересном как с познавательной, так и с утилитарной точки зрения исследовании иррациональной и субрациональной сфер человека и истории Юм непосредственно соприкасался с Монтескье, чей «Esprit des lois» он очень высоко ценил и с кем состоял в переписке. Его и Монтескье можно в первую очередь назвать в числе тех, кто с помо-

щью средств Просвещения продвинулись в постижении исторического мира настолько, насколько с помощью таких средств это было возмож- но. Но надо добавить, что оба мыслителя сумели сделать это лишь пото- му, что за утилитаризмом, которым они оправдывали свой интерес к ис- тории, скрывалась естественная склонность, непосредственная радость от богатства проявлений человеческой природы, от, как говорил Юм, variety of mankind. Тем самым оба выполнили основное харизматическое условие, обязательное для настоящего историка. Видеть весь человечес- кий род, — пишет Юм в эссе «Об изучении истории», — в подлинных красках и без масок, что так часто случается в жизни — какое еще зрели- ще может быть более великолепно? (См. Юм Д. Соч. М., 1966. Т. 2. С. 709). И среди трех преимуществ, которые дает это изучение, он на первом мес- те называл даже то обстоятельство, что оно дает пищу фантазии (amuses the fancy) (Там же). Обсуждая же два остальных преимущества изучения истории, - содействие интеллектуальному и моральному развитию (improves the understanding — strengthens virtue"), — Юм, наряду с банальны- ми идеями, щедро расточавшимися уже Болингброком в его ^Letters on the study and use of history*'" (1735) брал тон, в котором слышалось и го- раздо более глубокое осознание истории. Он был, возможно, одним из первых мыслителей, постигших, что современное образование в лучшей своей части является образованием историческим. Юм, конечно, мог выразить это сознание словами, звучавшими несколько по-ученически, сказав, что большая часть столь высоко ценимой нами эрудиции есть не что иное, как знакомство с историческими фактами. Но мы, полагал он, остались бы впоследствии на детском уровне понимания, если бы мы не обладали опытом всех прошедших эпох и других народов. Человека, зна- комого с историей, можно в некотором отношении считать жившим с начала мира. В конечном счете Юм ожидал от истории гораздо более сильного нравственного воздействия, чем от поэзии и философии.

* Разнообразия рода человеческого (англ.).

'* Совершенствует ум и укрепляет добродетель (англ.).

'* Письма об изучении и пользе истории (англ.).

Видно, какое значение имела для Юма историография в рамках дела его жизни, будучи почти равноценной с философией. Конечно, философия Юма сильнее воздействовала на духовное развитие, чем его историография. Она, говоря словами Канта, пробудила людей от их догматической дремо- ты и дала стимул для новых попыток решения коренных вопросов фило- софии. Напротив, историография Юма, несмотря на все высокие качества, которые ученый сумел придать ей с помощью своего специфического ме- тода, осталась в плену естественно-правового мышления. Это объяснялось воздействием основного предрассудка, подтвержденного впоследствии Локком. Названный предрассудок заключался в представлении о неизмен- ности человеческой природы во все времена. «Вы желаете ознакомиться с чувствами, наклонностями и образом жизни греков и римлян? Изучите хо- рошенько характер и поступки французов и англичан... Человечество до такой степени одинаково во все эпохи и во всех странах, что история не дает нам в этом отношении ничего нового или необычного» (Enquiry concerning the human understanding (VIII, 1) (Там же. С. 71).

че знаю, что еще (англ.)

Поэтому то, чему он хотел научиться из истории, не могло быть по сути своей ничем индивидуальным, но лишь чем-то типичным и общим, что можно в большой степени найти в истории, но чего всегда недоста- точно для ее глубокого понимания. Тем не менее, может быть, его про- стое, так сказать, наивное понимание разнообразия рода человеческого (variety of mankind), оказалось способно, - как было способно и у всех великих и истинных историков прошлого, — в высшей степени живо вос- произвести индивидуальные образы и черты прошлого. Юм предпринял однажды даже небольшую теоретическую попытку свернуть в русло, про- ложенное Шетфсбери и говорил об особой структуре ума («particular fabric or structure of the mind») (Там же. С. 580), структуре, которая неиз- бежно ведет к различному пониманию красоты и ценности. Он говорил о таинственных и необъяснимых душевных качествах, присущих некото- рым людям, об «I-know-not-what»* (Там же. С. 264). Но Юм не проследил далее за этой идеей, подводящей к проблеме индивидуальности. Напро- тив, собственное сознательное воление философа сводилось к тому, что- бы объяснить очень сильно волновавшую его драму многообразия чело- веческой культуры не индивидуальными, а общими закономерностями. Рейн, сказал он как-то раз (A Dialogue), течет на север, Рона на юг, но обе реки вытекают из одних и тех же источников с гор и противоположное направление их движения определяется одним и тем же законом тяготе- ния. Различная крутизна русла этих рек определяет и все различия тече- ния. Таким же образом, полагал он, изменялись моральные суждения и склонности народов, но неизменны первые принципы, исконные идеи достойного. Правда, он осторожно признавал, что не все при этом может быть объяснено общими правилами. Но в этих исключениях Юм видел только проявление случая, который был для него лишь словом, обозна- чавшим еще оставшиеся неизвестными причины. Его задача, следова- тельно, заключалась в том, чтобы найти «путеводную нить для человечес- кой природы, чтобы распутать все хитросплетения этой природы». Далее в уже цитировавшемся отрывке из самого знаменитого труда Юма гово- рится: «Если бы не было единообразия в человеческих поступках, и если бы каждый опыт такого рода, который мы могли бы произвести, не был бы связан законом и правилом, то было бы невозможно накапливать об- щие наблюдения о человечестве, и всякий опыт, сколь угодно глубоко он бы ни был продуман, никогда не имел бы цели». В соответствии со ска- занным средством познания истории была психология всего типичного в человеческой природе. При этом природа, говоря словами самого Юма, могла самым различным образом смешивать одинаковые ингредиенты, но не смешивала различные наклонности одинаковым образом (См. там же, с. 611) («Essay of national characters*. — Эссе о национальном характе- ре). Но они оставались теми же самыми, и органом, проверявшим их, оставался тот же разум, который вопреки своей основе, - наблюдению и опыту, - остроумно вскрытой Юмом, и несмотря на замутнение чело- веческими слабостями, не утратил своего старого, — стабильного и вне- временного, - характера. Разум не уберег английского философа от ти- пичной ошибки просветительской историографии - опрометчивого

генерализирования и конструирования причинных связей. Но растворе- ние духовной субстанции человека в пучок представлений привело к превращению жизни и всемирной истории в огромное множество пси- хологических комплексов, определявшихся общими законами. Юма по праву называли одним из отцов современного позитивизма. Как однаж- ды заметил Дильтей (Schriften 2, 358), он положил начало тому направ- лению в позитивизме, которое в противовес французскому, сформулиро- ванному Тюрго и Кондорсе, выводило свои закономерности не из внешнего мира, а из внутреннего опыта. Но этот внутренний опыт не проник в глубину. Данный опытом материал, обработанный с помощью его инструментария, не мог дать то, на что он оказался способным поз- же в других руках. Он остался в пределах категорий стабильного разума и механической причинности, открывал лишь часть своего содержания, только передний план события. Открывались лишь части, а не целостно- сти, если только они, тем не менее, не навязывали себя наблюдателю благодаря его природной способности видеть.

* * *

Мы сами воспринимали бы только части, а не целостности, если бы захотели удовольствоваться идеями и тенденциями его мировоззрения, изложенными выше, чтобы сделать понятными взгляды Юма на историю в общем. Все духовные теоремы произрастают из личности и пережива- ния, особого переживания, которое в особой временной ситуации испы- тывает особым образом организованная личность, несущая в себе в заро- дыше все прошлое ее культурного круга. С самыми общими соображениями на этот счет мы уже познакомились. Имеются в виду естественно-правовая традиция и традиция права разума, хотя и значительно ослабленная скептическим эмпиризмом Юма, но не оставленная полностью, и тес- ный союз трезвого опыта и критического разума в нем, чтобы служить на пользу жизни с помощью психологии, дающей законы. Но в эту абстрак- тную картину сразу же вливаются кровь и жизнь, как только мы сталки- ваемся с особым переживанием Юма - англичанина середины XVI11 в. Каждая страница его эссе и «Истории Англии» («History of England*) про- никнута в высшей степени конкретным и индивидуально ощущавшим- ся переживанием.

* В соответствии с достоинством человеческой природы (англ.).

Вот как можно вкратце сформулировать его настроения. Сейчас мы в Англии наслаждаемся, как ни один народ никогда прежде, великими благами. Как говорится в «Опыте о наследии протестантов» («Essay of the protestant succession*), во всей мировой истории не было времени, когда миллионы людей жили бы suitable to the dignity of human nature'. У нас совершенно неповторимая и удачная форма правления, обществен- ная свобода при одновременном здоровом равновесии между авторите- том и свободой, позволяющем предотвращать эксцессы последней, сво- бода мысли и нефанатическое состояние умов, личная безопасность, благосостояние и богатство, обеспечиваемые торговлей и промышлен- ностью, у нас и утонченность искусств и науки, расцвет духовной куль-

туры. И все это — «промышленность, знание и гуманность» — взаимо- связано, все взаимно поддерживает друг друга и в социальном отноше- нии опирается на тот средний класс, который «является лучшей и са- мой прочной опорой общественной свободы» (Essay of the Refinement in the arts, кроме того, многочисленные фрагменты в других эссе и ^History of England*). Юм разделял это гордое ощущение счастья, но был слиш- ком глубок и серьезен, чтобы полностью раствориться в нем. Он видел теневую сторону картины — правда, не ту, которую мы привыкли ви- деть сегодня, думая о системе коррупции при Уолполе и еще более о незаметно начавшемся тогда социально-экономическом преобразова- нии. Тогдашнего англичанина это, как правило, не особенно заботило, и Юм, представитель восходившей буржуазии, в социальном отноше- нии смотрел скорее вверх, чем вниз. Правда, его заботили представляв- шиеся гибельными бремя государственного долга и все еще не успоко- ившиеся чувства симпатии к Стюартам. Он видел также, скорее ведомый унаследованной теорией круговорота, чем находящийся под ее господством, восхождение, расцвет и падение наций, проходившее пе- ред его взором и тем самым ждал и для Англии прихода эпохи, когда пашня должна будет истощиться. Но это еще не занимало ученого в са- мой глубине его души. Оригинальность мышления Юма и заложенная в нем способность быть большим историком обнаруживаются скорее в обращении его духа к прошлому, в обращенных к прошлому вопросах о том, как, собственно, был достигнут этот редкостный и счастливый результат, называемый английской историей, в вопросах, проникнутых безусловным и непоколебимым стремлением к истине. Можно считать, что все его исторические труды, не только «History of England*, но и «Natural history of religion* (Естественная история религии) и даже боль- шое эссе по исторической демографии «Of the populousness of ancient nations* (О народонаселении древних наций) безмолвно руководствуют- ся этим основным вопросом.

И здесь-то перед Юмом предстал странный результат его исследова- ний, который он без устали доказывал самому себе, а именно то, что происхождение сегодняшней английской liberty' коренилось в действии сил, ему глубоко несимпатичных - в религиозном энтузиазме пуритан. Власть королевы Елизаветы была столь абсолютна, говорил ученый в «History of England*, что драгоценную искру свободы сумели разжечь и сохранить лишь пуритане. Англичане обязаны этой секте, принципы ко- торой казались столь ничтожными (frivolous), а привычки столь смешны- ми, свободой, характерной для их государственного устройства. Еще и при Якове I дело обстояло так, что патриоты потеряли бы надежду на продолжение сопротивления короне, если бы их не подталкивал религи- озный мотив, вдыхавший мужество, перед которым не могло устоять ни одно препятствие, созданное человеком (5, 74). Он отвергал сравнение превозносившихся поборников свободы Пима и Гемпдена с античными борцами за свободу. Последние были, по его словам (5, 259 s.), высоко- образованными мужами, первые же были запятнаны загадочным слово- Употреблением и полны самого низкого и вульгарного лицемерия. Имен-

* Свободы (англ.).

но «мощный глоток дурманящего яда» (5, 295) вверг в ходе революции 1641 г. все сословия в самые дикие эксцессы, опрокинул прочнейшее политическое устройство и в конечном счете все же породил английскую свободу.

Позднейший историзм пытался понять это мощное явление, одно- временно разрушающее и оплодотворяющее, исходя из развития внут- ренних индивидуальных сил, которые всегда соответствуют великим личностям. Данное обстоятельство оказалось для Юма своего рода при- глашением исследовать психологию человеческой души и извлечь из это- го опыта уроки общего характера, имеющие вневременное значение. Уже в первый сборник его эссе (1741 г.) включено эссе «Essay of superstition and enthusiasm* (Эссе о суеверии и исступлении), которое превращало карти- ну истории, увиденной глазами английского просветителя и друга свобо- ды, в картину общей психологии религии. Порча наилучшего, начинает Юм, порождает наихудшее, что доказывается пагубностью суеверия и исступления — продуктов извращения истинной религии. Но природа этих явлений противоположна. Суеверие вырастает из страха перед не- известными воображаемыми силами. Их появлению способствуют сла- бость и меланхолия в сочетании с невежеством. Но существует и направ- ление человеческого духа, которое в результате самонадеянности, превосходного здоровья или повышенной духовности ведет к исступле- нию. И здесь дает себя знать воображение, преисполняясь в особеннос- ти представлениями о божественном, которым не соответствуют под лу- ной никакие красоты и никакие удовольствия. При этом невежество сочетается с надеждой, гордостью и богатым воображением. Но суеве- рие и исступление, оказывается, находятся в разных отношениях к гне- ту духовных лиц. Суеверие является, собственно, питательной почвой такого гнета, и чем выше доля суеверия в религии, тем выше авторитет духовенства. Исступление же по меньшей мере столь же далеко от этого авторитета, сколь здравый рассудок и философия или даже еще дальше. Охваченному исступлением не нужно никакого человеческого посредни- чества между собой и Богом. Из сравнительного рассмотрения сходных процессов в истории религии, — движений анабаптистов в Германии^ камизаров во Франции, левеллеров в Англии и ковенантеров в Шотлан- дии, - Юм сделал дальнейший вывод, согласно которому религии, свя? занные с исступлением, вначале более яростны и насильственны, чем те? которые связаны с суеверием, но быстро становятся более мягкими * умеренными. Их неистовство подобно неистовству грозы и бури, кото^ рые быстро истощаются, после чего воздух становится спокойнее'Я чище, чем был раньше. Напротив, суеверие вкрадывается постепенной незаметно и подготавливает людей к тираническому господству духовен- ства. Так Юм создал основу для третьего и последнего вывода: суеверие враждебно гражданской свободе, а исступление ей способствует. Инде- пенденты и деисты, несмотря на все различие их религиозных принци- пов, были едины политически и одинаково страстно служили республике (См.: Там же. С. 519-522).

Политическая свобода и просвещение как результат мощнейших по- трясений и самых значительных заблуждений человеческой души — мо- жет быть, из этого исторического переживания Юма и произросла вся

его психология. Но его историческое мышление и исследование было в основном не чем иным, как прикладной психологией или, точнее, по- пыткой подтвердить с помощью истории образ человеческой природы, созданный философом. Метаморфоза, которую претерпело пуританс- кое исступление, превратившись в английское Просвещение и парла- ментскую свободу, служила мыслителю естественнонаучным экспери- ментальным доказательством каузального развития определенных форм проявления религии. Здесь еще не приходится говорить о развитии в историческом смысле, ибо отсутствует субстрат такого развития, инди- видуальный носитель — человек в его целостности и сообщество, вы- росшее из таких людей. Интерес исследователя был направлен скорее на изолированные, рассматривавшиеся в отдельности человеческие склонности и влечения. Юм растворял человека в пучке представлений и стремлений, делая то же и с историей религии, превращавшейся в своего рода метеорологию, в рамках которой регулярно повторявшие- ся процессы могли каузально объясняться так широко, как только был способен на это осторожный и скептический наблюдатель. Но всякое историческое исследование причинности, с какой точки зрения им не заниматься, связано с ценностью, которая одновременно способствует и препятствует этому исследованию. Препятствие в этом случае очевид- но. «Истинная религия», а именно деистическая религия очищенного разума, предполагалась в данном случае и использовалась как критерий и делалось это для того, чтобы пожалеть как о чем-то гибельном об ос- тальных религиях, исполненных суеверия или исступления. Пленен- ный ценностями, Юм еще не мог поставить более глубокий историчес- кий вопрос о том, не кроется ли в том, что он называл суеверием и исступлением, необходимое Нечто, свойственное каждой религии. Вос- хитительная и захватывающая метаморфоза английского духа, привед- шая его от исступления к Просвещению, осталась для Юма только про- цессом психологического успокоения. Используя такой способ метеорологической психологии, он хотел лишь успокоиться, наблюдая загадку человеческой природы и исторической жизни.

Однажды Юм нашел прекрасные слова, что человеческое сердце для того и было создано, чтобы примирять друг с другом противоречия («Essay of the parties of Great Britain*. — «Эссе о партиях в Великобрита- нии»), обозначавшие границу его собственного познания. Но для него это осталось лишь приятной эмпирической констатацией, не превратив- шись в ключ к душевной целостности.

Эссе «Essay of superstition and enthusiasm* стало ядром его знаменитой, вышедшей в 1757 г. «Natural history of religion*. Но эта работа выходила за пределы простого противопоставления двух типов религий, ведя к поста- новке более глубокого вопроса, как в натуре человека вообще возникла религия, ибо она не происходит в отличие от эгоизма, полового влече- ния, любви к потомству, благодарности и т.п. из некоего исконного ин- стинкта или под непосредственным естественным влиянием. Ведь, если верить путешественникам и историкам, существуют народы, не имею- щие религиозных представлений. Благодаря этой отправной точке в ис- следовании, которая превратила религию в частное для человечества яв- ление, хотя и охватывающее значительную часть народов, он с самого

начала дистанцировал религию, к ее невыгоде, от морали, которую объяснял всеобщей, коренящейся в чувстве предрасположенностью че- ловека («Ещшгу concerning the principles of morals*). Осталось только объяс- нить религию причинностью в качестве вторичного продукта определен- ных психических факторов в зависимости от определенных ступеней культуры. Как учил Юм, многобожие или идолопоклонство было неиз- бежно первой и самой старой религией. Человек был страдающим жи- вотным, гонимым желаниями и страстями, еще неспособным с помо- щью размышлений о причинности прийти к вере в более высокое существо, колеблющимся между страхом и надеждой, видевшим и бояз- ливо почитавшим неизвестные причины своего счастья и несчастья как существа человеческого рода, но наделенные сверхчеловеческими силой и умом. В этом смысле Юм соприкасался с психологией первобытного человека, разработанной Вико, правда, с более глубокой способностью вчувствоваться в нее, но продолжал ее в виде прагматической конструк- ции. В долгосрочной перспективе, полагал он, человеку было недоста- точно этих представлений, безмерное возвеличивание этих существ кон- центрировалось в конце концов в образе единственного всемогущего и бесконечного божества. Но этому теизму, рожденному из чувственных мотивов, из суеверного страха и самоунижения, не гарантирована долго- вечность, он легко впадает в идолопоклонство, хотя и восстает из него, чтобы снова распасться. Для неприязненного отношения к теологичес- ким представлениям о Боге, свойственным Юму, во многих отношени- ях характерно предпочтение деизму многобожия в той форме, в какой его знали древние греки и римляне. По мнению Юма, учение о едином Боге стало источником нетерпимости к другим религиям, тогда как всем идолопоклонникам был свойствен дух примирения. В смягченной фор- ме, как контраст между веротерпимым язычеством и нетерпимой церко- вью священников, эта идея стала общим достижением рационалистичес- кого понимания истории, от которого не был свободен и Гердер. Но Юм связывал с этим и еще одно ценностное суждение, идущее через столе- тия. Он ссылался на учение Макиавелли о порабощающем воздействии христианства и в противовес этой религии находил античную мифоло- гию не столь уж бессмысленной. Ведь этот мир богов, родственный чув-: ственно-разумной природе человека, только созданный из более тонко- го материала и более мощный, чем человеческая природа, несет на себе; столь естественный отпечаток, что он мог бы стать для человека более чем вероятным. Эта религия была легкой, светлой и нравилась людям, была поистине поэтической.

Такая позиция была легким историческим ощущением, а не чем-то вроде романтической тоски по богам Греции. Но тем самым Юм предг восхитил некоторые будущие настроения - до Ницше и наших дней; все они связаны с духом Просвещения. Самым же непосредственным выра- жением этого духа в области религии был деизм, рациональное представ- ление о Боге, являвшееся не чем иным, как абстрактной и свободной надстройкой над строгой закономерностью Вселенной; правда, над- стройка эта оснащена предикатами непостижимой мудрости и разума, но. недостижима для любого истинно религиозного приближения. Понима- ние Просвещением строгой причинности и прагматическая потребность

Просвещения предполагать цели и намерения за упорядоченными веща- ми были в деизме связаны довольно поверхностно и неорганично. Юм представлял этот деизм, объявляя естественным, если не необходимым, заключать из единства, правящего во Вселенной, к простому и недели- мому мировому разуму. Но он дал этому деизму новый поворот, благо- даря которому взорвал естественно-правовое мышление в очень важном месте, при этом вновь не освободившись полностью от данного метода мышления, что было столь характерно для философа.

Прежний деизм, представленный Гербертом Чербери, был построен исключительно на естественно-правовых основах. В соответствии с ним существовала естественная и разумная вера в единое божество, принадле- жавшая к вневременным изначальным элементам истин разума, которая в старые времена, конечно, могла быть затемнена обеднением и искаже- нием, но всегда оживала вновь, когда побеждал разум. Приведенное же Юмом мощное и потрясающее доказательство того, что единобожие исто- рически известных народов возникло не из света разума, а из тьмы мно- гобожия, из мутных волн страха, беспокойства, ужаса и мстительности, свойственных первобытным людям, задевало не только христианскую ре- лигию откровения, но и старую античную и естественно-правовую веру в стабильный, действующий во все времена разум человека. Человечество, говорил философ, только постепенно восходит от низшего к высшему.

Тем самым, казалось, были широко распахнуты врата к возникнове- нию естественной истории развития человеческого духа, которое вело от варварства к культуре. И действительно, труд Юма оказал неизмеримое воздействие на движение в этом направлении. Но надо указать и на гра- ницы этой идеи развития, помешавшие ей продемонстрировать развитие в духе последующего историзма. Лежавшая глубже всего и наиболее прочная преграда заключалась в психологии Юма, который знал лишь части души и их механическое взаимопроникновение, но не душевные целостности, развивающиеся из внутреннего индивидуального центра. Только в исполненных симпатии оценках веры в греческих богов мы увидели однажды легкое проявление исторического вчувствования, ин- дивидуализирующего рассмотрения. В остальном же в юмовской картине развития мы обнаружили только игру одних и тех же человеческих аф- фектов и влечений, которая может быть закономерно объяснена толчком и ответным ударом, нарастанием и снижением. Вневременная деятель- ность стабильного разума заменялась здесь вневременной деятельностью остававшихся неизменными влечений и страстей. В этой картине было гораздо больше динамики и тем самым она была ближе к исторической Действительности, нежели картины истории, определявшиеся только воздействием естественного права. Тем самым оказались по-настояше- Му затронутыми многие типичные процессы развития в истории рели- гии. Но индивидуальное в своих отдельных проявлениях осталось, за этим небольшим исключением, без внимания и не нашло понимания так Же. как оно осталось непонятым и для естественно-правового образа мышления. Уже поэтому в данном случае можно говорить об остаточных Гениях названного образа мышления.

Юм, как следует из только что сказанного, не сумел с достаточной чистотой провести свою идею развития. Как мы слышали, человечество

должно было постепенно восходить от низшего к высшему. Но мы слы- шали и нечто другое, а именно, что политеизм и теизм, — подчеркнем, теизм исторических религий, - знали в истории периоды подъема и упадка сменявшие друг друга. Следовательно, мы видим в истории не одно только постепенное движение вверх, но, напротив, движение то вверх, то вниз. Это вновь была старая теория круговорота, возвращение одного и того же в истории, вновь остаточное явление естественно-пра- вового мышления, верившего не только в стабильность разума, но и во вневременную неизменность человеческой природы вообще.

Теперь рассмотрим третий остаток. Юм считал теизм положительных религий потому столь неустойчивым и рыхлым, что в массах верующих он поддерживался только неразумными и суеверными представлениями. Эти представления будто случайно, как показал философ на примере веры в Иегову, совпадали с принципами разума, хотя то был путь самой низкой и раболепной покорности. Поэтому возвращение от теизма к политеизму казалось философу столь легким. Следовательно, по мнению Юма, ирра- ционально возникший теизм отделяла от теизма рационально возникше- го и обоснованного, — или, как мы должны сказать сегодня ради ясности, деизма его времени, — глубокая пропасть. При этом, конечно, он причис- лял к своим единомышленникам и просвещенных философов античнос- ти, но количество единомышленников казалось ему удивительно малым, в том числе и в его время. Масса, полагал мыслитель, невежественна и непросвещенна, таково, собственно, все человечество за немногими ис- ключениями. Этим немногим, по мнению философа, и было суждено по- знать в заключительном акте бытие невидимой разумной силы. Это позна- ние, как в дальнейшем покажут его диалоги о естественной религии, еще не было для юмовского скептицизма безусловно достоверным, но явля- лось единственно возможным на рациональном пути. Разум же, который при этом вел исследователя и стоял перед его глазами, представлял собой не что иное, как стабильный разум естественного права, который осво- бождаясь от всякого замутнения понимания и аффектов, должен был во все времена высказывать одно и то же. Сферу действия разума в истории Юм ограничил решающим, можно даже сказать, эпохальным образом, от- крыв сферу действия иррациональных и субрациональных сил, - но сам он их сути не коснулся. Он в известной степени преодолел рационализм только в количественном, а не в качественном отношении или, если сдег л ал это и в качественном отношении, то лишь постольку, поскольку вон- зил в ткань своего времени жало гносеологического сомнения.

Деизм Юма, который он считал «истинной религией», был не насто- ящей религией, а делом познания. В глубине нельзя не признать за его шедшими с юности неустанными поисками, вопросами и сомнениями и сомневающимся согласием наличия подлинной религиозной жилки, свойственной богоискателю. Но в его сознании религия даже не была безусловно необходимой для формирования жизни. Для этого было до- статочно морали, корни которой мыслитель причислял к важнейшему достоянию человеческой природы. Тем не менее в заключение, не впол- не в согласии со своими начальными идеями, он смог сказать, что народ без какой-либо религии, если такой вообще можно найти, немногим выше животных.

* Правления, власти (англ.). Военные лагеря — настоящие матери городов (англ.).

Свойственное философу глубочайшее неприятие положительных ре- лигий не помешало ему, таким образом, принимать их в качестве связу- ющих средств для общества, пусть даже и очень несовершенных. Думать _так заставляли Юма свойственные ему утилитаризм и проникновенное ощущение слабости и несовершенства человеческой природы. Правда, из-за этого он не стал и радикальным мизантропом. Ведь, оттесняя ста- рые естественно-правовые и стоические представления в область натура- листической психологии, философ верил в прирожденные, хотя понача- лу и невыясненные моральные чувства человека, постепенно очищаемые с помощью разума в соответствии с общественным прогрессом. Основ- ному направлению сущности натуры Юма и ее глубокой связанности с английским национальным характером соответствует то, что его сильнее всего приковывали к себе не проблемы индивидуальной этики, не про- блемы нравственной личности, а проблемы социальной этики. Следова- тельно, он обращал свое внимание в особенности на те моральные чув- ства и влечения, которые шли на пользу общества. При этом Юм все время имел в виду и противодействие эгоистических и грубо-чувствен- ных инстинктов во всей их силе. Но общество и государство покоились не только на такого рода инстинктах. Происхождение этих институтов имело с точки зрения Юма, можно сказать, заметно более благородную основу, нежели положительные религии, возникшие из страха, боязни и т.д. и продолжавшие жить. В число основных черт понимания истории, свойственного этому философу, входит применение к исследованию воз- никновения общества и государства того же метода, с помощью которого он пытался объяснить возникновение религии. Речь идет об эмпиричес- ком наблюдении, историческом исследовании и привлечении знаний о первобытных народах. Здесь наряду с моральными побуждениями сим- патии и социальной пользы снова самым сильным образом проявлялись натуралистические мотивы не применительно к первобытному челове- ческому обществу как таковому, которое Юм рассматривал как первич- ный феномен примитивного сосуществования при малых, легко удовлет- ворявшихся потребностях («Treatise on human nature*), но применительно к возникновению государства, government, authority'. По мнению Юма, их породили борьба кочевых племен друг с другом и война с ее необходи- мостью военного руководства. Впервые, говорится в «Essay of the origin of government* (Эссе о происхождении государства), возвышение одного че- ловека над массой людей начинается во время войны. Затем он приуча- ет народ к подчинению; и если предводитель обладает справедливостью в такой же мере, как благоразумием, он может постепенно, используя и силу и согласие, утвердить свою власть. Подданные осознают преимуще- ства нового положения, если оно обеспечивало правопорядок и начина- ют чувствовать свои обязанности. Следовательно, монархическая форма государственного устройства, покоящаяся на военной силе, является изначальной. Республики возникают из злоупотребления монархической и Деспотической властью. «Camps are true mothers of cities*" (Treatise). Это — прямая противоположность резких слов, завершавших «Natural history of

religion*: «lgnorance is the mother of devotion*' (Юм Д. Соч. Т. 2. С. 377). Но слова о происхождении государства ближе к действительной историчес- кой жизни, нежели те, что отрицали изначальную религиозную предрас- положенность человека.

Правда, и натуралистическое учение Юма о возникновении государ- ства не осталось совершенно свободным от естественно-правовых и прагматических черт (особенно в «Treatise»). Но, подобно тому, как юмовская история религии нанесла смертельный удар естественной тео- логии, так и здесь было отброшено старое естественно-правовое пред- ставление о возникновении государства в результате заключения догово- ра. (Обстоятельнее Юм обосновал эту позицию в «Essay of the original contract*. — Эссе о первоначальном договоре). Правда, у него были пред- шественники в критике теории договора (Шефтсбери и другие филосо- фы), она продолжала жить и после Юма, так как разрушение ложного учения научными средствами еще не означает его исторической смерти. В конечном счете оно могло быть устранено только новыми историчес- кими переживаниями и формированием нового исторического сознания. Но Юм входит в число наиболее действенных провозвестников этого нового исторического сознания уже благодаря тем брешам, которые он пробил в понимании исторического мира, построенном на естественно- правовых и рационалистических началах.

* Невежество есть мать благочестия (англ.).

Новое историческое сознание XIX в. покоилось, конечно, не только на понимании фактора политической власти в истории, но оно было, так сказать, завершено лишь благодаря этому пониманию. Юм уже обладал этим новым историческим сознанием, не владея самым важным в нем — пониманием индивидуальности и индивидуального развития. Лик зем- ли, сказано в «Essay of the original contract*, постоянно меняется из-за пре- вращения мелких государств в большие, распада больших государств на мелкие из-за поселений и миграции племен. Можно ли обнаружить во всех этих событиях что-либо иное, кроме применения силы и насилия (force and violence)! Но время и привычка воздействуют на мышление людей и из первоначальной узурпации или бунта вырастают власть, пра- во и обязательства. Привычка есть то, что определяет особое направле- ние в признании нового состояния, но при этом в качестве «общего ин- стинкта» действует интерес людей к обеспеченному правовому состоянию (^Treatise*). В этом колебании маятника между свойственным солдату владением оружием и исконными социальными и моральными' потребностями человека Юм видел осуществление исторической жизни» Правда, и здесь, как в его конструкции истории религии, проглядывает старая теория круговорота, вера в возвращение одних и тех же процессов в истории, но в основе этой веры часто, хотя и не всегда, лежал действи- тельный исторический опыт. Колебание маятника между насильствен^ ными действиями и правовым состоянием, — ситуация, существование которой он предполагал применительно к политической истории, — ис^ торически обосновывалось куда лучше, нежели колебание маятник» между теизмом и политеизмом, конструированное им в истории рели* гии. В любом случае картина была гораздо отчетливее и рассматривалась

правильнее, нежели вольтеровская, в основном знавшая лишь бессмыс- ленность жестокой борьбы за власть и бессилие разума перед ней. Дуа- лизм Вольтера разрывал историю на осмысленную и бессмысленную со- ставляющие. Дуализм Юма восстанавливал связь между ними, полярность натуралистических и моралистских основных сил в истории. В соответствии с этим человеку не надо было отчаиваться из-за вечно по- вторявшихся вторжений разрушительных сил, ибо для того, чтобы пре- вратить дело разрушителей в новое созидание, постоянно действовали безмолвные силы. При этом саму военную силу можно было в опреде- ленных обстоятельствах приветствовать как спасителя. В условиях же полного распада системы правления, полагал Юм («Essay of the original contract*), каждый мудрый человек желал бы видеть военачальника, сто- ящего во главе послушной армии, чтобы дать народу господина, выбрать которого сами люди оказались не способны*.

Становится понятно, насколько не доктринерски Юм смотрел на смену властителей, форм государственного устройства и конституций. Правда, свободу, в конце концов завоеванную в Англии, философ счи- тал благодатным усовершенствованием (perfection) гражданского обще- ства («Essay of the origin of government*)". Но исторический опыт говорил ему, что свобода для своего существования неизбежно нуждалась во вла- сти, что в каждом государстве бушевала длительная борьба между влас- тью и свободой, из которых никто не одерживал абсолютной победы. Даже в условиях восточного деспотизма сохранялись остатки свободы отдельного человека и общества. В случаях худшего злоупотребления властью и Юм признавал естественное право на восстание, но стремил- ся сразу же скрыть эту бездну и представить правилом, что в борьбе меж- ду свободой и властью власть может претендовать на преимущество. Это было не только историческое суждение о фактах, но и суждение ценно- стного характера. Так как смерть является неизбежным концом всякого, в том числе политического, живого существа, философ предпочитал уви- деть, как его свободная Англия осуществляет эвтаназию посредством аб- солютной монархии, нежели погибает в конвульсиях чистого народо- правства. («Essay whether the British government inclines more to absolute monarchy or to a republic*. — Эссе о том, склоняется ли британская форма правления более к абсолютной монархии, нежели к республике).

Движимый гордостью, которая была порождена вновь обеспеченной английской свободой, Шефтсбери полагал, что культура духа, искусства и науки обеспечивается на длительный период только в свободном госу- дарстве. Это была идея, естественным образом однажды уже возникшая ^в ранний период Римской империи, рожденная как из наблюдений над Фактами, так и из ценностных ощущений, причем ценностное ощуще- ние легко могло одержать верх над наблюдением. Правда, Юм попытался Дать слово чистому опыту. Не процветали ли искусства, спрашивал он, в современном Риме с его тиранией священников? Не достигли ли искус- ства и науки во Флоренции самых больших успехов со времен господства Медичи? И ведь абсолютистская Франция - единственная страна кроме

См.: Юм Д. Соч. Т. 2. С. 622. См.: Там же. С. 511.

Греции, породившая одновременно философов, поэтов, художников, историографов и т.д. Конечно, и у английского ученого проявлялось ценностное ощущение, обусловленное его временем, если он ставил со- временных французов, учитывая все их достижения, даже выше греков, которые, со своей стороны, далеко превосходили англичан («Essay of civil liberty*. — Эссе о гражданской свободе). Он еще раз вернулся к этой теме в «Essay of the rise and progress of the arts and sciences*, пытаясь с критичес- кой осторожностью прийти к общим правилам опыта и сумел, несмот- ря на отдельные тонкие наблюдения, получить только сомнительный ре- зультат. Результатом был вывод, в соответствии с которым искусства и науки хотя и возникали в свободных государствах, но могли быть пере- несены и в цивилизованные монархии. Республика больше способству- ет росту наук, цивилизованная же монархия способствует развитию изящных искусств. Но проблема требовала более индивидуализирующе- го рассмотрения, нежели то, на которое оказался способен Юм со свои- ми средствами познания.

Юм прилагал большие усилия для согласования результатов опыта с нормами разума. В действительности при этом то его эмпиризм побеж- дал рационализм, продолжавший жить в нем, то вновь рационализм одерживал победу над эмпиризмом и каждый раз с характерными уступ- ками побежденному. Художественный вкус философа был рационалис- тическим и нормативным, но опыт учил его, что разнообразие вкуса раз- ных людей, эпох и народов, при более тщательной проверке оказывается еще большим, нежели показывало первое впечатление («Essay of the standard of taste*. — Эссе о мерилах вкуса). Как же относиться к этому? Следовало ли осуждать все, что не соответствовало сегодняшнему вкусу? Должны ли мы, спрашивал английский мыслитель, отбрасывать карти- ны наших предшественников из-за изображенных на них воротников и кринолинов? Эмпиризм и знание мира сделали людей XVIII века уже настолько терпеливыми, что Юм, уверенный в своей публике, с улыбкой отвергал такие взгляды. Невинные особенности нравов, встречающиеся в художественных произведениях прошлого, не должны нам мешать. Извинительны также и спекулятивные заблуждения религии, а на аб- сурдность языческого учения о богах можно, критически анализируя ан- тичную поэзию, закрыть глаза. Но там, где проявлялись лицемерие и су- еверие или там, где чувствительно нарушались идеи морали и приличия, приходится делать вывод, что искусство искажено. И от такого мелочно- го вердикта Юм не избавил полностью даже Гомера и греческих траги- ков. С помощью критерия вневременных истин разума вновь были от- вергнуты явления, противоречившие этим истинам.

Так повсюду пробивается стремление Просвещения к господству об- щих истин и великих закономерностей над многообразием исторических явлений. Прежде всего, как мы показали, Юму удалось открыть в обла- сти государственной жизни действительные типы исторических событий. Они, правда, могли быть лишь очень общими и философ, как правило, остерегался чрезмерно генерализировать отдельный исторический факт. Его эмпиризм был подлинным эмпиризмом в том смысле, что он ни на миг не забывал о пределах человеческого опыта. У нас, говорил сам уче- ный («Essay of civil liberty*), пока слишком мало опыта и мир еще слшп-

ком молод, чтобы можно было устанавливать общие истины в политике, которые оставались бы справедливы и для позднейших поколений. Что знаем мы о том, на какую степень добродетельности или порочности способно человечество и чего можно ожидать от него в результате како- го-либо грандиозного переворота в их воспитании, привычках или прин- ципах?'

* * *

С этим мышлением, которое желало оставаться недогматическим и открытым, с этим сокровищем эмпирически-психологических средств познания, стремящихся к обобщению, а также и с идеалами и ценностя- ми Просвещения, неразрывно связанными с таким мышлением, Юм стал одним из великих историографов своей нации. Мы придерживаемся обобщенной и кое-что пересматривающей формы, которую он придал своим трем работам в издании «History of England* 1762 г.², и попытаем- ся постичь своеобразие его деяния и ступень, которую это деяние зани- мает в предистории историзма.

В 1751 г. появился вольтеровский «Siecle de Louis XIV». В 1754 г. по- явился написанный в 1752-1754 гг. первый том юмовского «первенца» - работы о времени Стюартов. Поэтому в нем с самого начала хотели ви- деть подражателя Вольтера. Против этого возражал уже сам Юм в пись- ме от 5 ноября 1755 г.: «Истина состоит в том, что моя история была за- планирована и в значительной степени написана еще до появления этой превосходной работы» (Metz. Hume. S. 395). Правда, английский фило- соф ошибался относительно времени написания труда Вольтера, но есть все основания верить этому человеку, любящему истину и свободному от тщеславия, в том, что он познакомился с трудом Вольтера только во вре- мя своей работы. Есть основания предполагать, что труд Вольтера во многом укрепил его направленность и помог в движении по собственно- му пути. Тем самым, однако, не ставится под сомнение оригинальность сделанного Юмом.

* См.: Там же. С. 529.

Великая историография возникает всегда из становления самой исто- рии, то есть из жизни, и получает свое первое основное направление под воздействием жизненной борьбы и жизненных целей, в центре которых находится повествователь. В зависимости от ситуации автор по-разному смотрит на веши - пишет ли он в спокойные времена или в эпоху, полную борьбы, составляет ли отчет о победе или намеревается исследовать причи- ны пережитого ужаса. В просветительской историографии смешиваются черты умиротворенного и взбудораженного борьбой времени. Верилось, что решающие победы уже позади и можно продолжать двигаться по это- му пути, не достигнув цели окончательно. Мы уже знаем общее настроение Юма. Оно было настроением критически и осторожно мыслившего побе- дителя, который видел себя на высшей точке человеческого развития, но с недостаточными силами человеческой природы. Развитие? Мы употреби- ли слово, которое, правда, стершись, используется для обозначения всех исторических процессов, но теперь надо вновь спросить, обрисовал ли Юм

«развитие» в нашем историческом смысле. В его «Естественной истории религии» отсутствовала уже первая предпосылка этого - развивающийся индивидуальный субстрат. Мыслитель, устранивший понятие субстанции, изображал только изменение типичных психологических комплексов, но не преобразование духовных сущностей. В «Истории Англии» индивиду- альная сущность — английский народ — была дана изначально.

Юм как шотландец сохранил некоторые врожденные антипатии по отношению к англичанам, но не пощадил и свой народ, резко критикуя его прежнее варварство. Его теория произнесла разрешающее слово, в соответствии с которым нация есть не что иное, как собрание индиви- дуумов, а обычаи индивидуумов часто определяются одними и теми же причинами («Essay of national characters*)'. Но чувство ученого оказалось сильнее его теории и все-таки овеяло работу английским национальным духом, хотя и очень современным и скорее рациональным, нежели воз- никшим из корней. Об этом свидетельствует то, как Юм оценивал поли- тическое объединение Шотландии с Англией. Происшедшее было для него победой процесса разумного формирования государства, ибо шот- ландцы, как сказал однажды Юм, имели до той поры в высшей степени несовершенное понятие о законе и свободе (6, 187).

Это указывает на то, в чем Юм видел смысл английской истории — на превращение govemement ofwill в governement of laws" (2, 149). Намерение исследователя заключалось в том, чтобы наглядно показать этот беско- нечно трудный, даже отвратительный, но обретающий доброе заверше- ние процесс во всей его сложности и на всех его фазах — или, скорее, это стало его намерением. Если поначалу ученый как бы взял быка за рога и вычленил время Стюартов, имевшее решающее значение с точки зре- ния его основного интереса, то этот основной интерес все больше тол- кал его в гораздо менее привлекательные для него старые времена, что- бы полностью воссоздать ряд причинных зависимостей, которые привели к появлению government of laws. Таким образом, важнейшей те- мой труда философа стал основной политический вопрос. Только исхо- дя из этого можно понять те аспекты его замысла и отбора материала, что до сих пор оставалось без внимания. Тем самым труд Юма характер- но отличается от трудов Вольтера, которые, собственно, содержали наме- рение дать историю цивилизации и все-таки с отвращением включали старую, в принципе презираемую массу материала о военных и полити- ческих событиях. Английский мыслитель также находился под воздей- ствием старой историографической традиции, издавна предпочитавшей эту массу материала, но он вдохнул в нее более высокий смысл, сделав ее центром определенную большую проблему политической истории.

* См.: Там же. С. 606.

'* Правления воли в правление законов (англ.).

Конечно, уже сам выбор этой внутриполитической проблемы показал просветителя, который интересовался государством не самим по себе, но как средством для достижения обеспеченной в правовом отношении и упорядоченной частной жизни. Так он смог рассматривать проблему только в свете своих идеалов и психологических предпосылок. При этом Юм занимал не только национально-английские, но и универсально-че-

ловеческие позиции. Следовало показать, до какой степени совершен- ствования можно было довести слабую человеческую природу. Он наме- ревался продемонстрировать совершенствование, а не развитие в нашем историческом смысле. Понятие совершенствования обнаружилось перед нами как предел исторического мышления — и у Лейбница, и у Вольте- ра, у просветителей вообще. Все мышление Юма свидетельствует о том, что он должен был, разделяя это понятие, не предаваться особым иллю- зиям о степени и надежности достигаемого усовершенствования. Идея совершенной и бессмертной Commonwealth', — говорится в «History» при упоминании «Осеапа» Гаррингтона (6, 128), — всегда будет считаться столь же химерической, сколь и идея совершенного и бессмертного че- ловека. И тем не менее идея совершенствования вошла ему в плоть и кровь, ведь в своих эссе он сам развивал Idea of a perfect commonwealth". Правда, здесь Юм вполне реалистически начал со слов о том, что массой людей управляет власть, а не разум, и что не может иметь власти нечто, не обладающее рекомендацией древности. Но так как одна форма госу- дарственного устройства может быть совершеннее другой независимо от нравов и склонностей отдельных людей, то можно спросить, какая же из этих форм наиболее совершенна. Кто знает, не сделает ли будущее их осуществимыми, да и нынешнюю конституцию можно, насколько это удается без потрясений, приблизить к совершенной форме.

Здесь мы оставим без рассмотрения содержание оптимального строя, сколь интересен он ни был бы в политическом отношении. Дано дока- зательство того, что все присущее Юму понимание многообразия чело- вечества (Variety of mankind), типичности и каузального возникновения его особых способов мышления и нравов не проникло в познание свя- занного с индивидуальными обстоятельствами и сформированного им характера всех политических, вообще всех исторических образований. В конечном счете, несмотря на весь эмпиризм, вновь проявился старый естественно-правовой масштаб вневременного разума.

* Республики (англ.). ' Идею совершенной республики (англ.). Великой хартии вольностей (лат.).

Следовательно, английская история — процесс совершенствования в соответствии с законами психологического и политического опыта. Мы знаем учение английского мыслителя о ритмическом движении в жизни государств, ведущем от насильственного захвата власти к постепенному привыканию, приспособлению властвующих и подданных и формирова- нию власти. Это учение в целом воспроизводило английскую историю, образовавшую примечательную последовательность таких ритмических процессов - начиная от римского завоевания до революции 1688-1689 гг., заключительного пункта «History». Юм представил ее без чрезмерной схе- матизации, но все время устремлял взгляд вперед, на последний, боль- ше всего занимавший его процесс, который вел от фанатического ис- ступления пуританского мятежа к прекрасному равновесию между властью и свободой. Он подчеркивал, но не переоценивал моменты, ра- нее указывавшие на это и проявлявшиеся в старогерманской свободе, Magna Charta'", началах парламентаризма и т.д. Юм разрушил даже ле-

генды о сложившихся и ясных парламентских правах, относили ли их к позднему средневековью, ко временам Тюдоров или к началу эпохи Стюартов. Одна из главных идей его труда, еще более заостренная при подготовке собрания сочинений, заключалась в том, что эти права были завоеванием более позднего времени. Этим Юм вызывал раздражение одновременно у всех партий своей страны, но проложил путь для более объективного рассмотрения времен Тюдоров и Стюартов. Тем самым ученый подтвердил и свое убеждение в медленности всех процессов со- вершенствования человека. Традиционалистское понимание истории, характерное, например, для француза Буленвилье, намеревавшегося вы- копать из прошлого старое изначальное право, было ему внутренне глу- боко чуждо.

В соответствии с этим английская история понималась как хаотичес- кий процесс, медленно и с запозданием, через кровь и слезы обретаю- щий ясность. Из готически-феодальной непрочности государственных властей, из смешения власти и анархии приходит наконец верное смеше- ние авторитета и свободы. Юм ясно понял, что этот процесс стал возмож- ным только благодаря великим социальным преобразованиям, осуществ- ленным английским народом, благодаря уничтожению феодального дворянства, подъему джентри и тому процессу, который был ученому больше всего по сердцу — восхождению средних классов, носителей но- вой цивилизации. То, что происходило при этом, - обезлюдение страны, несправедливое обращение с низшими классами, - хотя и не ускольза- ло полностью от внимания наблюдателя, но не особенно трогало его. Юм творил в самом начале великой промышленной революции, и ее теневые стороны еще не омрачали его умиротворенное социальное сознание.

К чести работы следует, однако, сказать, что написал ее не только конструировавший и морализировавший философ, но и исторический рассказчик большого масштаба. Правда, он подходил к материалу как психолог и моралист, анализируя, хваля и порицая. Но радость от рабо- ты с материалом, от пестрого мира образов и событий, какое бы отвра- тительное впечатление эти образы и события на него ни производили, брала свое. Мы видим поток повествования, увлекательный, волнующий и захватывающий, а по композиции во многих отношениях блестящий. Автора, правда, упрекали за слишком внешнее расположение материала — в соответствии с временем правления отдельных государей. Для средне- вековья этот упрек более справедлив, чем для новой истории начиная с Генриха VII, когда каждое новое правление накладывало свой отпечаток - по крайней мере до конца повествования, до революции 1688 г. Но и применительно к средневековью было хорошо показано, чтб означала смена государя для подъема или упадка внутреннего развития. Высшим достижением Юма в формировании материала, является, вероятно, то, как он сумел показать судьбу Елизаветы, королевы, которая, никогда не теряя чувства пребывания на шаткой почве, тем не менее, не могла не стать оплотом протестантов Европы, как благодаря этому завязался узел для решающей борьбы с Филиппом, как королева поняла необходимость и сделала необходимое (4, 45, 127, 185). Как при работе над этим сюже- том, так и при описании истории Карла I автору удалось связать личную судьбу с обшей и показать, как особые свойства характера монарха ста-

ли роковыми только из-за особой исторической ситуации, которая по- ставила его между абсолютистскими преимущественными правами вре- мен Тюдоров и новым духом народа, стремившегося к свободе (5,485 s.).

Если присмотреться внимательнее, то такие кульминационные пунк- ты формирования истории представляют собой случаи, в которых види- мые причинные связи и объективного, и психологического свойства так проникают друг внутрь друга, что развивается великая драма судьбы. Уже Просвещение не было глухо к власти судеб, которые с неотвратимой не- избежностью заставляли индивида двигаться в определенном направле- нии. На решение этой проблемы стал оказывать воздействие уже Шекс- пир, захватывающие изображения судеб римлян, предложенные Монтескье и Гиббоном, основывались на понимании этого, и тем более явно это проявляется в драмах Шиллера, в которых еще достаточно силь- но ощущается дух Просвещения. Но, чтобы точнее измерить дистанцию между Юмом и позднейшим историзмом, мы должны задаться вопросом, в какой степени в нем было уже развито понимание индивидуальности исторических образований, с которыми он имел дело. Правда, как уже от- мечалось, его вело непроизвольное чувство — английский национальный дух. Но философ не подверг целостному рассмотрению конкретные осно- вы английского своеобразия — географические условия, расовый состав населения, особые экономические факторы. Еще более несостоятельным окажется Юм, если мы поставим вопрос о том, насколько пробудилось в нем понимание как объективных, так и психологических сил, действую- щих в самой глубине вещей, их «центров» и формируемых ими сущностей, поддающихся восприятию только духовным взором. Со времен Ранке мы называем эти сущности или указываем на них, используя такие понятия, как идеи, тенденции века, объективные необходимости времени, общая мировая ситуация. Отчасти это расплывчатые понятия, ибо границы этих сущностей расплываются. Но, снова говоря словами Ранке, «реально-ду- ховный» процесс индивидуального характера, — идет ли речь о мире мо- тивов, движущих личностью, или о самых общих движениях всего Запа- да, — может быть всегда прочувствован, увиден и познан в них.

Надо сказать, что, хотя Юм обычно остро воспринимал и описывал внешнюю сторону движимого, причины деятельности движущего он воспринимал и описывал в недостаточной мере. Внешняя сторона дей- ствий, совершаемых и целыми народами, и индивидами, освещалась с неумолимой отчетливостью, как фигуры на шахматной доске, но отсут- ствовало такое же освещение жизни и проявления скрытых тенденций, безмолвно и верно изменяющих вещи. Как, например, — если снова чер- пать из наследия Ранке, — образуются новые крупные всемирно-истори- ческие комбинации, возникающие в результате союза между норманна- ми и церковью, рыцарским и иерархическим духом, как экспансии и вторжения англичан во Францию, выведенные Юмом из простой дикой жизненной силы впервые дали английскому народу сознание его соб- ственного могущества, как в результате этого продолжает развиваться Универсальная и все-таки сплошь наполненная индивидуальными жиз- нями общая жизнь — это Юм еще не мог постичь.

Как мы видели на примерах Вольтера и Монтескье, представление о «духе» человеческого сообщества было с конца XVII в. оживлено и при-

менялось ко всем временам, опираясь на психологическое наблюдение над коллективными духовными явлениями и потребность в самых общих причинных связях. Правда, это представление под собственным воздей- ствием постепенно шло дальше к отысканию скрытых жизненных сил, но внутри Просвещения оно, как правило, осталось при суммарном обобщении очевидных душевных особенностей времени или народа, и их суммарном причинном воздействии на события. Полон попыток при- менить такого рода представления и труд Юма. В их числе, например, romantic spirif средневековья, который он обнаружил в походе Вильгель- ма Завоевателя и который направлял затем крестовые походы, но преж- де всего spirit of superstition" средневекового человечества, spirit of bigotry" тогдашнего клира. Большей частью он мог мало что хорошего сказать об этом духе (spirit). В его словах звучало скорее патологическое сожаление. Но мы ведь знаем, что Юм как нельзя более глубокомысленно выводил эти несимпатичные ему явления из прирожденных слабостей человечес- кой природы, лишь относительно поддающихся изменению к лучшему. Конечно, этого холодного знания не хватало для мягкого понимания того, что было чуждо философу. Но это понимание заметно мягче окра- шивало исторические ценностные суждения по сравнению с активным неприятием со стороны Вольтера. И как психолог, прибегающий к причинным объяснениям, Юм чувствовал сильнее, чем Вольтер, громад- ное историческое значение minds of теп"", духовных изменений от эпо- хи к эпохе, history of the human mind"'" (5, 207). Ведь огромное изменение, которое претерпел английский дух на рубеже двух столетий было для фи- лософа важнейшим, основным опытом и корнем его собственного духов- ного существования. Радостный взгляд на время, в котором взаимодей- ствовали и воздействовали друг на друга политика и война, экономика и наука, механические и более высокие искусства мог внушить ему однаж- ды многообещающие слова: «The spirit of the age affects all the arts»""" («Essay of the refinement in the arts»). Юм мог взглянуть глубже даже в бо- лее примитивные времена и увидеть в восстании своего земляка, шот- ландского национального героя Роберта Брюса, «пробуждение гения на- ции» (2, 120). Живая внутренняя заинтересованность могла, таким образом, иногда вывести его за границы собственной психологии. А так как предметом этой психологии всегда были только возвращение и пе- регруппировка одних и тех же остававшихся неизменными основных ду- шевных сил, в лучшем же случае уяснение и уточнение их характера, то душевно-индивидуальная жизнь в своей самой сокровенной глубине ос- тавалась непонятной для Юма. То, что он говорил о средневековой ду- ховности или даже благочестии, относится к самым печальным и став- шим для нас самыми чуждыми частями работы. Поэтому мыслитель оказывался совершенно несостоятельным и в понимании лютеровской

Романтический дух (англ.). Дух исступления (англ.). Дух лицемерия (англ.). Мнений людей (англ.).

Истории человеческого умонастроения (англ.). «Дух эпохи воздействует на все искусства» (англ.).

реформации, видя первичный мотив выступления Лютера в ревности августинцев к доминиканцам (3, 119). Невежество, как мы слышали раньше, было для него матерью благочестия, но прежде всего средневе- кового суеверия. Правда, в области подлинной морали он начал преодо- левать старое заблуждение античного интеллектуализма, в соответствии с которым добродетели можно обучить, но в близкой морали области ре- лигиозной жизни, он, сам того не ощущая, сохранил власть интеллекту- ализма.

Индивидуальность коллективных образований душевно-духовной жизни труднее постичь, чем индивидуальность отдельного человека. Не- посредственное понимание человека человеком, тотчас же порождающее определенные образы другого существа, является и для историка источ- ником всего остального понимания, предшествующего тому, на которое способна подлинная психология. Юм был знатоком людей еще до обра- щения к психологии. Правда, его психология расчленяла душевную жизнь в свою очередь на разложимые комплексы одних и тех же, повсе- местно повторявшихся побудительных причин, и поэтому часто прида- вала его характеристикам исторических личностей черту однотонной ти- пизации, лишь суммирующую отдельные свойства. Но эти образы, тем не менее, не остались совсем уж лишенными силы и огня. В отличие от Вольтера, на которого, вопреки его усилиям по установлению причин- ных связей, касавшихся доисторического времени, варварство нагоняло скуку и которого привлекал только цивилизованный человек, Юм, как показала уже его история религии, обладал определенным пониманием примитивного человека, движимого лишь аффектами. В этом метод Юма соприкасался скорее с методом Монтескье. Он изображал дикие лично- сти норманнских властителей и средневековых баронов с поистине худо- жественным интересом. Эти люди действовали наподобие необузданных сил природы, созерцаемых с удивлением и ужасом, а иногда не без вос- хищения. При этом, правда, не ощущается то индивидуальное, что мо- жет скрываться за их действиями. По обязанности ученый старался дать в конце истории каждого правления яркий общий образ государя. Ген- рих VIII, в личности которого сосуществовали ужасные и отталкивающие, великие и притягательные черты, производил впечатление, немногим от- личавшееся от того, которое позже производил портрет, нарисованный Ранке. Правда, Ранке видел короля как совершенно индивидуальную фи- гуру, Юм же — как то загадочное «смешение» человеческих качеств, доб- рого и злого, мудрости и глупости, которое в заключении ^Natural history of religion* вынудило его на скептическое признание, что целое — все- таки необъяснимая тайна. Такая идея могла прийти в его сознание и при изучении Кромвеля. Дело жизни этого лицемера и фанатика - а имен- но так Юм рассматривал Кромвеля — было столь тесно связано с проис- хождением новой английской свободы и вместе с тем так противоречи- ло ей, что можно понять колебания, с которыми Юм создавал его образ, колебания между чисто политической компетентностью, оценкой его ве- ликих качеств и глубоким отвращением к человеку, для которого все средства были лишь прикрытием его честолюбия (ср., например, 6, 58). В конце концов перевесил его моральный вердикт Кромвелю (6, 89), и созидательное начало этой мощной личности осталось непонятым³.

Чтобы избавиться от колебаний, являющихся неизбежным следстви- ем атомизирующей психологии Юма и сопутствующей этому способно- сти к политическому суждению, ему не оставалось ничего другого, как сделать прыжок, разделив оценку личности с позиций психологии чело- века и с позиций политики и в трудных случаях возвращаться к этому разделению. Рассказывая о Елизавете, он вполне сознательно поступил именно таким образом. Сначала автор обрисовал человеческие слабости королевы, а потом продолжил: «Но подлинный метод, позволяющий оценить его заслуги, заключается в том, чтобы отодвинуть в сторону все эти наблюдения и рассматривать ее только как рациональное существо, которое обрело власть и было призвано править людьми» (4, 313).

Юм в высокой степени обладал этой политической компетентностью, которая представляла собой одновременно понимание долговременных интересов государств и допущение того, что необходимо для государства, — государственной мудростью, как он часто говорил. Свойственное коро- леве игнорирование права, истины и нравов должно было представляться моралисту одним из величайших источников несчастий человечества, а эмпирику в то же время — исконным злом мира, с которым приходилось считаться (2, 114 и др.). Он видел противоречивость воздействия этих начал, но понимал и заложенную в них силу. Он понимал и необходи- мость английского морского могущества, хотя как-то раз сделал предо- стерегающее замечание с точки зрения цивилизации, что торговля не за- висит просто от власти (6, 165). Вообще при чтении Юма гораздо больше ощущается политическая атмосфера, чем при чтении Вольтера, у кото- рого мы ощущали некоторые следы реализма, еще очень свойственного XVIII в. Этим реализмом была проникнута великая политическая исто- риография — от Макиавелли и Гвиччардини до Туануса и Давиды, закан- чивая Кларендоном, одним из главных источников Юма. Манера Пу- фендорфа вспоминается, когда Юм, чтобы объяснить запутанные частные явления, нередко развивает и сопоставляет друг с другом поли- тические Rationes' боровшихся партий. Это было развитием античного обычая, заключавшегося в выяснении мотивов действующих лиц с помо- щью их вымышленных речей. Еще современнее было другое применяв- шееся Юмом историографическое средство, а именно предпринимавше- еся время от времени обсуждение общего внешнеполитического положения Англии и Европы. Видно стремление ученого к духовному овладению и более тонкому расчленению материала, который внутрен- не мало привлекал его.

* Расчеты (дат.).

На страницах этого труда обнаруживается большая политическая мудрость. Но и здесь подтверждается то, что мы обнаруживали у Вольте- ра и Монтескье, а именно, что унаследованного реалистического пони^ мания особых интересов государств было еще недостаточно для того, чтобы постигать государства как живые индивидуальные сущности. По- этому не было и внутренней связи между тем, что было особенно при- влекательно для Юма в государстве — его стремления к конституционной и мудро ограниченной свободе в качестве цели и деятельностью государ- ства в качестве машины, осуществляющей силовую политику.

Отсутствие связи между различными сферами исторической жизни, которую видели и хотели рассмотреть историки и философы, характер- но для неспособности представителей Просвещения с помощью их только рациональными и эмпирическими средствами и утилитарными целями создавать духовные единства. Правовое государство, государ- ство как диктатура власти, психология вечно возвращающихся челове- ческих слабостей, проявляющихся прежде всего в религии, — все это шло параллельно и было лишено связующего сплав средства. Правда, Юм, как и Вольтер, видел в государстве и религии основные причин- ные силы истории. Но, ограниченный средствами познания своей ме- ханической психологии, Юм не смог даже добиться органической свя- зи этих двух сил. Тем более недоставало такой связи всему тому, что умножало существовавшую до сих пор массу материала благодаря вновь пробужденному интересу Просвещения к прогрессу цивилизации, нра- вам и институтам, технике и экономике. Юм разделял этот интерес, но он не доминировал в его сознании. Побуждаемый Монтескье, он по- святил особые экскурсы англо-саксонскому законодательству и феода- лизму, обращая внимание на финансы и цены, а в последующих томах добавлял к рассказу о каждом правлении короткий очерк как на эти темы, так и о торговле, ремесле, литературе, искусстве и нравах. Сле- довательно, он одновременно с Вольтером расширил обычные историо- графические рамки за счет культурно-исторических сюжетов. Даже тривиальные события, сказал Юм однажды (4, 37), часто поучительнее и занимательнее, если они показывают нравы времени, нежели великие действия — войны и переговоры — одинаковые почти во все времена и повсюду. Но философ не действовал в соответствии со сказанным. Гла- вы, о которых мы говорим, не стали чем-то большим, нежели неудов- летворяющими собраниями заметок и не достигают уровня культурной историографии Вольтера. Правда, уже сложилось предчувствие целос- тности жизни, связывавшей государство и культуру, события и обсто- ятельства, и таким образом корпусу историографии благодаря Юму и Вольтеру было придано больше членов, чем до сих пор, но для их свя- зи с торсом нехватало суставов.

В то время, когда уже начался поворот немецкой духовной жизни к государству и истории, немецкие читатели высшего ранга могли выра- зить большое уважение к работе Юма, одновременно подвергнув ее ха- рактерной критике. Нибур писал Доре Хенслер 16 декабря 1814 г.: «Я охотно признаю великие свойства Юма и его решающие преимущества перед Гиббоном, но при описании старых времен ему не хватает еще го- раздо больше того, чего ему недостает, на твой взгляд, при описании бо- лее позднего времени, у него нет ощущения душевных потребностей му- жей, которых он считал безумцами и бунтовщиками. Но с Гиббоном, конечно же, в этом отношении обстояло не лучше». Барон фон Штейн высоко оценивал работу Юма как образец вдумчивости, беспристрастно- сти и проницательности при осмыслении внутриполитического разви- тия, хвалил также присущую ей высокую культуру стиля. Правда, Юму, по мнению читателя, недоставало теплоты при изложении, фантазии, чтобы представить себе отсутствующее и отдаленное⁴. Оба критика как нельзя более точно заметили отсутствие в великом деянии Юма именно

того, что отсутствовало в просветительской историографии вообще — внутреннего одухотворения исторической жизни.

В Англии труд Юма, несмотря на постоянную критику в его адрес со стороны партий, высоко ценился. Некий противник из числа привер- женцев англиканской церкви, раздраженный продолжающимся вредным воздействием нерелигиозного рассмотрения истории, характерным для философа, счел необходимым еще в середине XIX в. всерьез скрестить с ним оружие⁵. По его мнению, здесь проявилась, как уже было в случае с Вольтером, слабость научных основ. Можно, как он считает, засвиде- тельствовать наличие в труде Юма серьезных ошибок из-за недостаточ- ного знания средневековья. Юм якобы беззаботно отнесся и к собира- нию материала, предпочитая черпать из трудов предшественников изображение английской истории (Карт, Тиррелл, Брэди и др.). Как представляется, этот второстепенный для нас вопрос, не затрагивающий самостоятельности исторического мышления Юма, требовал бы допол- нительной проверки, так как критика можно заподозрить в пристрастно- сти⁶. Во всяком случае, несправедлив упрек Фютера в его адрес в том, что английский мыслитель никогда не занимался критикой источников⁷. Критик из среды епископальной церкви обвинял Юма даже в фальсифи- кации источников. Но об этом не может быть и речи, по крайней мере в субъективном смысле. Юм хотел видеть всю неприкрашенную истину, но предрассудки просветителя мешали ему видеть целые стороны исто- рической жизни и он привносил в понимание людей и вещей свой опыт и образ мыслей.

Несмотря ни на что, его заслуга как перед философией, так и перед историей заключалась в обозначении границ просветительского мышле- ния, в той мере, в какой оно было способно контролировать себя с помо- щью опыта. Он знал, что за сущностью человека лежала «необъяснимая тайна» и что слово «случай» было лишь выражением для обозначения еще неизвестных причин. Вольтер, пришедший к подобному скепсису, пред- почел вернуться сибаритом в известный ему мир. Мысливший глубже и строже Юм, движимый интеллектуальной честностью, применил в не- знакомой сфере собственное оружие. К его историческому труду имело отношение высказывание Гегеля, что эмпиризм только расчленяет, не объединяя вновь. Но это расчленение, подобно тому, что сделал Монтес- кье, так взрыхлило землю, что она оказалась способной принять новое семя.