Приложение Леопольд фон Ранке. Мемориальная речь, произнесенная 23 января 1936 г. В Прусской академии наук

мая 1886 г. в возрасте 90 лет скончался Леопольд фон Ран- ке. 54 года он был членом нашей Академии. Молодые в ту пору берлинские историки торжественно следовали за гро- бом от дома покойного до церкви. Тогда мы уже сознавали, хотя еще не вполне ясно, что провожаем в последний путь одного из бессмертных. Ранке называл земным бессмертием духа то, что одно поколение оставляет другому сумму своего опыта, имеющего зна- чение вне преходящих моментов, в такой форме, которая придает этому опыту действенность на все времена. Вероятно, можно добавить еще кое-что, чтобы постичь его собственное бессмертие. Когда Ранке умер, его воздействие на нас еще не было полностью очищено от школьной пыли. Он был прежде всего великим наставником в науке. Сегодня мы видим его в определенном ряду великих созданий человеческого духа как одну из высочайших вершин и можем рассматривать труд Ранке как одну из великих попыток решения той изначальной проблемы, над которой человек бился с античных времен. К этому ряду должно привести наше рассмотрение, чтобы полностью понять Ранке. Но прежде всего необхо- димо поставить вопрос о внутреннем содержании его историографии, насколько мы можем понять ее в нашей сегодняшней временной обус- ловленности.

Я хотел бы исходить из самых непосредственных впечатлений, кото- рые нынешний восприимчивый читатель мог бы получить если не сра- зу, то после повторного чтения Ранке. Самый прекрасный способ чтения - возвращаться к трудам великого и любимого автора после долгого пере- рыва. Так как мы за это время прошли определенный путь развития, мы уже не совсем те же, но в самом существенном все-таки те же читатели, и прочитанный автор, как представляется, раскрывается перед нами по- новому и глубже, и вместе с тем с доверием. Так слух сразу же становится более восприимчивым к особой музыкальности языка Ранке, к предло- жениям, не просто стоящим друг подле друга, а стремящимся одно к дру- гому, к парящей ритмике последовательности изящно сотканного пове- ствования и внезапно возникающего из него наблюдения. Чтение Ранке оставляет такое же впечатление, как и чтение Гёте. Его язык, использу- ющий, как кажется, простейшие средства, и лишь время от времени ук- рашенный редким словом, как простая одежда драгоценным камнем, от-

крывает самое глубокое содержание. Если бы этот язык захотели переве- сти на язык современных понятий, ему сразу же не хватило бы духовного дыхания, неподражаемого Нечто. Содержание могло бы временами, пусть изредка, показаться даже чем-то обычным, совсем не оригиналь- ным. Но при этом стоит вспомнить сказанное Ранке: «Как часто трога- ет нас слово, которое само по себе не имело бы ценности — потому, что его произносит человек, который стоит за ним, одухотворяет его». Воз- вращаясь к ритму, к смене повествования острым взглядом на вещи и его внезапной сублимации, обращающей взгляд поверх вещей, вскоре мож- но увидеть, что в жизни Ранке наступило определенное изменение. В юношеской работе о романо-германских народах, 1824 г., еще полностью преобладает красочное, радующееся образам, несколько беспокойное повествование. Радоваться образам — значит не наслаждаться метафора- ми, но радоваться возможности самому вызывать из источников пестрые образы жизни. Но потребность подняться и до всеобщего, почти дости- гающая едва ли не чрезмерной силы в письмах того же времени, прояви- лась в форме параллельной тенденции в знаменитом введении, посвя- щенном единству романских и германских народов. В мастерских трудах периода зрелости Ранке, - истории папства и Реформации, - повество- вание тесно и органично связано с взглядом ввысь и вокруг. События и их духовные кульминации следуют друг за другом подобно быстро дви- жущимся пенящимся волнам беспокойного моря. Другой ритм у великих произведений, созданных в старости, — например, в истории Англии и во всемирной истории. Море кажется успокоившимся, волны катятся дольше и медленнее, и само повествование уже внутренне одухотворено. Мудрость преклонных лет способна и там, где надлежит поведать о мощ- ном и потрясающем, дать ритмическим изменениям утешительное за- вершение.

Не только в этих порывах к высшему и в обозрениях, но и в самом повествовании читатель часто чувствует себя поднятым в другой мир. Вещи и люди как будто состоят из более тонкого материала, чем обыч- но. Подчас при беглом чтении теряется общая четкость вещей. Кажется, что они начинают мерцать, быстро переходить друг в друга и изменять цвет. Надлежит с большей готовностью и глубже погрузиться в автора, чтобы понять, что в этих тонких указаниях, в этом переплете событий или их движении в расходящихся направлениях действует высочайшая точность и острота наблюдения. Представляется, как это ни парадоксаль- но, что историческая жизнь становится одновременно более ясной и бо- лее таинственной. Но сознается также, что перед нами не уникальное высокое искусство, а прежде всего серьезная воля к научному отражению реальности истории с помощью всех наличествующих средств познания. Ведь Ранке всегда хотел только показать, «как это, собственно, было», и был готов как бы погасить собственное Я, чтобы позволить проявиться мощным силам веков. Это желание угасить собственное Я было, как ча- сто справедливо говорили, невыполнимо. И тем не менее, как ни пара- доксально и это звучит, Ранке должен был испытывать такое желание, чтобы воспламенить свое Я для высшего познавательного достижения. В этом желании скрывалось и строгое проповедническое убеждение. Но он и был преисполнен высокого чувства священнослужителя. Более высо-

кий и тонкий мир, в который он возводил вещи, был для него действи- тельным, сущностным миром, так как Ранке мог созерцать его и более глубоким, и более острым взглядом. Критика и интуиция были в нем в каждое мгновение связаны друг с другом.

На науку, развивавшуюся после Ранке, его критическое деяние дей- ствовало сильнее, нежели его интуитивная способность, которая была гораздо более индивидуальной. Справедливо замечали, что Ранке в при- менявшемся им методе критики источников, проявившемся сначала в приложении к работе о романских и германских народах, которое стало образцом для учеников («Zur Kritik neuerer Geschichtsschreiber²³)", со сво- ей стороны усвоил ряд существенных моментов исследования у Нибура. Но в основе этого метода, сколь бы общезначимым и несомненным он ни был, лежала собственная индивидуальная черта характера историка. Уже совсем у юного исследователя можно обнаружить врожденную по- требность в чистоте свидетельства человеческой жизни, безусловную по- требность в самых подлинных и исконных источниках, отвращение ко всему лишь наполовину истинному и замутненному. Его взор сверкает и голос, обычно мягкий, преисполняется презрения, если ученый наталки- вается на нечто подобное в историческом наследии. И как бы он разгне- вался на многое из того, что у нас уже много лет предлагается в качестве мнимой истории читающей публике с ее ослабевшим критическим чуть- ем! Но разве этот специфический характер потребности в истине должен быть ограничен только критикой и использованием источников? Разве отсюда нельзя было бы найти пути для понимания того, что мы ощуща- ем в толковании истории, свойственном Ранке, как нечто таинственное? Мы ищем их, извлекая из множества важнейших и часто рассматривае- мых проблем, которые возникают при этом, лишь немногие, ибо боль- шего сегодня не позволяет момент.

Я вновь исхожу из простого индивидуального наблюдения. Можно встретить, например, в истории Реформации, изложение политических распрей и запутанных отношений между двумя немецкими княжескими домами. Оно сразу же производит другое впечатление, нежели описание в книгах предшествовавших Ранке историков XVIII в., несомненно, све- дущих в этой проблеме, но воспринимается также и по-другому, чем тру- ды его часто гораздо лучше знающих архивные источники последовате- лей в конце XIX в. и в наше время. У Ранке уже ничего нет от трезвого прагматизма XVIII столетия, юридически точно отделявшего друг от дру- га интересы князей и признававшего или отрицавшего как разумное, так и неразумное восприятие государственными деятелями этих интересов. Но у Ранке ничего нет, если будет позволено сказать, и от реально-по- литического снобизма некоторых молодых людей, которые считают, что научились у Бисмарка тому, как политику следует обращаться с вещами. Интересы, как их показывает Ранке при четкой характеристике их реаль- ной основы, сразу же обретают определенную духовность, и люди, кото- рые их представляют, действуют с благородной уверенностью, будто дви- жимые незримой силой, которая еще действует в их интересах и за ними. Видна неразрывная связь реального и духовного. Вспоминаются едва ли

не величайшие слова, когда-либо написанные Ранке. Я говорю о «Поли- тических беседах» («Politisches Gesprach», 1836 г.), где он доказывает, так сказать, пустоту политики, проводимой в соответствии с абстрактными принципами, как либеральными, так и легитимистскими, но не признает и жестокую силовую политику: «Реально-духовное, в неожиданной ори- гинальности внезапно оказывающееся перед твоими глазами, может быть выведено из какого бы то ни было высокого принципа». Но та не- зримая духовная сила, которая проявляется в реальных интересах и слу- жит основой действующему в соответствии с этими интересами, есть, по мнению Ранке, прежде всего не что иное, как особое государство, пони- маемое в качестве неповторимого индивида. В этом качестве оно, не- смотря на все сравнимые элементы сходства и вопреки всем более высо- ким жизненным связям, внутренне отличается от всех остальных государств, так как в нем скрыт своеобразный духовный принцип, реаль- но проявляющийся вовне в конституции и политике государства. «Под принципом государства нам надлежит понимать не некую мысленную абстракцию, но внутреннюю жизнь государства». Ранке вновь, как уже нередко бывало, указывает на нечто, не поддающееся определению с по- мощью обычных логических средств мышления. Но он все-таки показы- вает путь, позволяющий приблизиться к тому, что кажется непознавае- мым. «Только посредством обстоятельного исторического исследования и различных комбинаций разных средств познания можно подняться до смутно предчувствуемого познания духовных законов, действующих в глубине». Что только не заключается в словосочетании «смутно предчув- ствуемое познание»! Имеется в виду не то предчувствие результатов, ко- торые могут быть еще раз получены, результаты доступные и естествоис- пытателю на предварительной станции проложенного им пути. И последнее обретенное при этом знание является знанием определенным и познанным, а не просто предчувствуемым. Но путь познания, в твор- честве Ранке начатый совершенно эмпирически и строго критически, достигает вершины во внутреннем соединении предчувствия и познания. Предчувствие — когда историк характеризует государства, рассматрива- емые им как живые индивиды, и вместе с тем определяет как «идеи Бога», когда о принципах, формирующих их изнутри, или «высших иде- ях» он говорит: «Эта идея — божественного происхождения». Учение о государствах как индивидуальных живых существах со своеобразными законами жизни должно было, — в сколь бы незначительной степени Ранке удалось в то время ее утвердить, — стать научно и политически эпо- хальным. Но тот метафизический отблеск, который это учение в конечном итоге обрело у Ранке, тщетно искать в биологическом и морфологичес- ком способе исследования, в котором его обновил, например, Рудольф Чьелан. Сохраним его в памяти, обращаясь опять к более реальным сту- пеням реально-духовного исторического мышления Ранке.

Поступкам государственных деятелей, по крайней мере в решающие моменты, Ранке всегда охотно приписывал особое достоинство, выводя эти действия из серьезных, а не, как это было принято в морализирую- щем прагматизме, из мелких личных мотивов. Серьезными мотивами были те, которые вытекали из внутреннего жизненного принципа госу- дарства в его переплетении со всеми внутренними и внешними событи-

ями, в каждой данной всемирно-исторической констелляции. Склон- ность подчеркивать эти мотивы, иногда преувеличенно, приводила, не- сомненно, в некоторых случаях к чрезмерному смягчению жестких исто- рических противоречий, к ослаблению элементарно действующих исторических страстей. Такова была обратная сторона великого изрече- ния Ранке, что историку надлежит быть мягким и добрым. С возрастом эта склонность даже возрастала. Свидетельством тому служат изменения образа Наполеона, создававшегося Ранке. В своих более ранних суждени- ях историк характеризовал его как безудержного завоевателя, стремивше- гося стать властелином мира. Но в более поздних заметках он однажды резко выступил против тех, кто считал Наполеона «извергом-захватчи- ком» вместо того, чтобы оценить по достоинству те великие, определя- ющие его деятельность взаимосвязи мирового значения, которые ввер- гли Францию в решающую битву против Англии. Потребность в таких великих надличностных мотивах была столь же свойственна духовной природе Ранке, как и его потребность в подлинных источниках. Она чув- ствовалась уже в 21-летнем историке, когда он в 1817 г. писал только для самого себя фрагменты о Лютере, ставшие зародышем его будущей ис- тории Реформации. Говоря о планах Карла V по осуществлению рефор- мы союза княжеств, входивших в Империю, и достижению после Шмалькальденской войны более прочного единства страны, он восклик- нул: «Как мог историк приписать своекорыстию великую идею, необхо- димую для блага нации!»

Это наблюдение бросает свет на горячо обсуждавшийся и, собствен- но говоря, неверно поставленный на исходе XIX в. вопрос, должен ли историк понимать историю индивидуалистически или коллективистски? Должен ли историк рассматривать великие события и деяния как дело творческих личностей или как результат существующих в обществе по- требностей и тенденций? Этот коллективизм мог впоследствии принять грубую форму марксистской экономической теории классовой борьбы. В склонности Ранке выводить поступки государственных деятелей из не- обходимых жизненных требований государства, заключен коллективизм гораздо более тонкого свойства. Он не подписался бы без размышлений под гордыми словами Трейчке, что историю творят люди, но признал бы, что в них есть момент истины. Для Ранке не существовало в данном слу- чае противоречия с принципами понимания. Один и тот же принцип понимания являл ему постоянно действующую, проявляющуюся во все новых удивительных комбинациях полярность творческих личностей и общего духа и всеобщей тенденции, в которой один полюс нельзя пред- ставить себе без другого. И в этом его познание сочеталось с глубочайшим личным этическим идеалом жизни. «Величайшее, с чем может, вероятно, столкнуться человек, — говорится в «Истории Англии» («Englische Geschichte»), - защита собственного дела в общем деле. В этом случае личное существование расширяется до всемирно-исторического момен- та». В этих и других словах можно, пожалуй, обнаружить идею примата общего дела, надличностной идеи, для которой должен жить историчес- кий герой. Ранке никогда не понимал этот примат односторонне и ме- ханически, и в другом известном месте «Истории папства» полностью соглашался с представлением о творческой роли «сильных и внутренне

мощных натур» в возникновении идей «из неисследимых глубин челове- ческого духа», из самого глубокого ощущения. Во «Всемирной истории» («Weltgeschichte») сказано: «Не общие тенденции определяют в конечном счете ход истории. Чтобы заставить их проявиться, всегда необходимы великие личности».

Кто может забыть о его бесчисленных глубоких наблюдениях относя- щихся к индивидуальной и личной жизни исторических деятелей, эти результаты самого глубокого и личностного наблюдения, всегда поме- щенные на точно выбранном месте; они рассыпаны в трудах Ранке и ча- сто касаются самых сокровенных и наиболее скрытых переживаний, за- тем они быстро превращаются, особенно в его ранних трудах, в самую красочную характеристику почти осязаемой исторической личности — почти осязаемой, так как от слишком близкого соприкосновения этот образ защищен тонкой оболочкой. Когда Ранке в пору нетерпеливой юности создавал свою первую работу, он, отчаявшись и надеясь, вос- кликнул: «Ежедневно расширяются знания всемирной истории и ее го- ризонты. Кто раскроет ядро, природу, живую жизнь индивидуума?» Он сделал это так, как немногие до него в той мере, в какой на это было спо- собно вчувствование душевной силы. Но характеристики, которые давал Ранке, — особая статья. Было бы, собственно, безвкусно «вырезать» их из трудов историка и предложить читателю как портретную галерею. Это противоречило его самым сокровенным намерениям. Предмет его често- любия и вместе с тем врожденная потребность заключались в том, что- бы, полностью сохраняя индивидуальность личности, все-таки целиком включить ее в великий ход событий. Та тонкая оболочка, которая защи- щает личность от слишком близкого прикосновения, в то же время ок- ружает и наполняет дыханием целостность истории. «События эпохи, господствующие над миром», общие тенденции или идеи и действующие индивиды предстают теперь в своей взаимосвязи как единый мощный процесс, который благодаря множеству создающих его моментов высме- ивает всю абстрактную понятийность и предстает перед нами как беско- нечно более богатый и все-таки внутренне индивидуальный поток жиз- ни. Ибо индивидуальны также тенденции и идеи, и уж тем более индивидуально каждое отдельное событие, индивидуально в особенности то, что Ранке называет «моментом», в котором сходятся все нити и оп- ределяют характер грядущего в целом.

Мы стоим перед главным и общим положением понимания истории, которое Ранке сформулировал применительно к истории Англии в це- лом, но значимое и для всего, что он видел. Оно гласит: «Все есть всеоб- щая и индивидуальная духовная жизнь».

Это положение следует сначала дополнить воспоминанием об уже сказанном. Все духовное у Ранке связано с реальным. «Реально-духов- ное», слова, прозвучавшие в 1836 г., были настоящим паролем, сохраняв- шим силу и для более одухотворенных работ, написанных в старости. Но сразу же вслед за этим следует разъяснить, чтб историк здесь, собственно, понимает под «всеобщим». Данное понятие имеет у него два совершенно различных значения. Одно, употреблявшееся реже, он отвергал примени- тельно к своим собственным целям, а другое, вырастая в своем значении в годы старости, характеризует его собственную высшую цель познания.

«Формальное есть общее, реальное есть особенное, живое», — сказано в «Politisches Gesprach» 1836 г. Это формально-всеобщее абстрагирующе- го исследования государств он предоставил другим, не особенно веря, что им с помощью этого метода удастся достичь чего-либо серьезного. Но он отказался также и от подчинения исторической жизни столь об- щим, ставшим чрезмерно абстрактными понятиям, как прогресс, рег- ресс, либерализм, абсолютизм, ибо повсюду хотел видеть лишь «живые силы, которые борются друг с другом за преобладание». И тем не менее он все время требовал, чтобы «историк держал глаза открытыми для вос- приятия всеобщего». Но это всеобщее есть прежде всего не что иное, как великий ход вещей, до некоторой степени линия высоты и хребта исто- рических гор. Если речь идет о всемирной истории, то на передний план, в сферу «Всеобщего» входят соприкосновения народов друг с другом и судьбы тех народов, которые прежде всего воздействовали на других. Если речь идет об истории наций и государств или об истории папства, то в качестве сферы всеобщего предстает излюбленное, более того, стра- стно почитавшееся историком сообщество западных народов, которое он однажды охарактеризовал просто как романо-германскую нацию. Всеоб- щее есть, как мы можем теперь сказать точнее, высшая из всех зримых исторических индивидуальностей, охватывающая все остальные. А так как все они зависят от нее, одновременно способствуя ее формирова- нию, то только теперь мы понимаем положение Ранке «Все есть всеоб- щая и индивидуальная духовная жизнь» во всей его содержательной пол- ноте. Этот, чувствовавший глубоко и искренне, немецкий дух ощущал защищенность своей индивидуальности и своего индивидуального наро- да в более высоком сообществе, с которым они теперь срослись на веки вечные. Ранке видел в этом сообществе, несмотря на всю междоусобную борьбу, больше преуспевания, чем неудачи, так как понимал, что борьба и противоречие и означают жизнь, а часто также нарастание жизни, и так как считал объединяющие силы этого сообщества более мощными, чем разъединяющие его. Историк верил в будущее этого западного гения.

Некоторые порицавшиеся недостатки историографии Ранке неизбеж- но связаны с величием этой концепции. Он, как говорят, сообщал в со- ответствии с устаревшей традицией историографии слишком много о делах государственной важности и, хотя посвятил блестящие главы вели- ким представителям мировой литературы, но не представлял жизнь на- родов во всей ее полноте, слишком мало интересовался также соци- альными и экономическими силами и субструктурами, несмотря на некоторые значительные шаги в этом направлении. Но Ранке мог вы- полнить свою задачу, заключавшуюся в том, чтобы со всеми индивиду- альными событиями, со всем, что носит характер определенного состо- яния, со всеми культурными, национальными и духовными явлениями, все время приближаясь к высотам Всеобщего, не иначе, чем возвышая великие судьбы народов и государств, от которых зависело все остальное. Тенденция к этому возросла в его творчестве уже рано. Хр.Онкен поучи- тельно доказал, что первоначальный план труда «Fursten und Volker Sudeuropas»²⁴ имел, по его выражению, скорее статический характер, ори-

вотирующийся на особую внутреннюю жизнь этих народов, вслед за чем динамика развития Запада в целом, все сильнее захватывавшая Ранке, взорвала этот план. Впрочем те части этого труда, которые соответству- ют первоначальному плану, — «Osmanen und die spanische Monarchie²⁵", — не являются, по моему ощущению, статичными в собственном смысле слова. Напротив, показана взволнованная внутренняя жизнь данной, правда, ограниченной индивидуальности, и силы, обусловливающие ее развитие, каждый раз четко предстают перед нашим взором. Таким об- разом, в принципе речь идет о происшедшем в творчестве Ранке переме- щении акцентов с индивидуального развития на всеобщее. Но и индиви- дуальное с самого начала ощущается как развивающееся. Само же всеобщее развитие, как мы видели, воспринимается в качестве большо- го, даже величайшего индивидуального явления.

Но индивидуальность и индивидуальное развитие — это два полярно связанных друг с другом основных понятия того отношения к истории, которое называют историзмом в хорошем смысле слова и которое дос- тигло вершины в творчестве Ранке. Индивидуальное историческое раз- витие не является простым развертыванием существующих уже в заро- дыше задатков. Напротив, оно обладает высокой степенью пластичности, способности к изменению и регенерации по мере того, как изменяются силы эпохи, воздействующие на него. На этом и покоится неразрывное сплетение индивидуального и всеобщего, единство потока исторического становления, иначе мы имели бы дело лишь с огромной суммой различ- ных процессов развертывания. Как говорится в «Истории папства», «осо- бенная жизнь развивается по привитым законам из собственной духов- ной основы: она движется, равная самой себе, сквозь эпохи. Однако она постоянно находится под непрерывным всеобщим воздействием, кото- рое сильно сказывается на ходе ее развития». Поэтому результаты этого развития непредсказуемы, и бесконечно разнообразие форм его прояв- ления: «Человеческая природа неисчерпаема в образности». Но не рас- текается ли из-за этого историческая жизнь в бесконечное море? Не ос- тается ли для более высокого наблюдения над историей ничего другого, кроме эстетического наслаждения богатством столетий, что Ранке сам в молодости характеризовал как высокое наслаждение? Эта опасность су- ществовала только для более позднего, ослабевшего в мировоззренчес- ком отношении, историзма, но не для Ранке. Уже его мощное чувство «всеобщего», обобщенной индивидуальности всемирной истории, цен- ности и будущего любимой «романо-германской нации» заставляет пред- положить, что перед его взором стоял общий смысл, общая духовная связь истории. Только искал он не там, где ее искали его старший вели- кий современник Гегель и многие его младшие современники, подчер- кивавшие новизну своих взглядов. Ранке не соглашался ни с неотврати- мой закономерностью духа, как Гегель, ни с неотвратимой естественной закономерностью, как его младшие современники. Считалось, что тем или другим способом можно доказать определенный прогресс, восхож- дение человечества на более высокие ступени, как полагали уже просве- тители XVIII в. Правда, и Ранке признавал в качестве идеального ядра

истории человечества восхождение все более высоких потенций. Но эти потенции были для него совершенно индивидуальны, преобразовывали поэтому всеобщее всякий раз по-иному и индивидуально и были несво- димы к прямой, предсказуемой линии прогресса и восхождения. Как близко соприкасался Ранке при этом со взглядами Гёте, который ниче- го не хотел знать о «продвижении мира вперед», и допускал только «дви- жение обходным путем»! Движимый как критической потребностью в истине, так и соучастием, Ранке считал, что не может быть и речи о бе- зусловном, постоянно ведущем вверх прогрессе человечества, не говоря уже о прогрессе в области материальных интересов, если справедливо воспринимать воздействие моральных и духовных ценностей, индивиду- ально и своеобразно создаваемых каждой эпохой. В противном случае медиатизируется каждая более ранняя эпоха и ее значение сводится к роли только предшествующей и более низкой ступени. «Я же утверждаю: каждая эпоха непосредственно стоит перед Богом и ее ценность покоит- ся вовсе не на том, что из нее происходит, а на ее собственном существо- вании, на ее собственном Я».

Это второе из великих общих положений, в которых обобщено исто- рическое мышление Ранке. Если первое из них, о единстве всеобщего и индивидуального, характеризовало сущность исторической жизни, то второе — ценность и смысл этого единства. В нем заключены одновре- менно религия и философия, прежде всего религия, религия спасения. Она спасает от чувств неполноценности, скрывающихся как в учении о прогрессе, который подвергает медиатизации всю историю, так особен- но в учении о гибели Запада. Эта религия дает не только каждой эпохе, но и человеческой деятельности духовно-нравственное содержание, каждой моральной энергии, говоря словами Ранке, непосредственное отношение к Богу независимо от подъема или упадка в жизни. «Пред Богом, — гово- рит Ранке, — все поколения человечества предстают равноправными, и так должен смотреть на это историк».

Мы спрашиваем, как же этот аспект, который, как кажется, дробит всю историческую жизнь на отдельные индивидуальные ценности, мо- жет быть соединен с грандиозным представлением о «Всеобщем», об об- щей индивидуальности исторического человечества, и с беспокойной динамикой общего развития этого человечества. Мы чувствуем, что за словами о Божестве лежат и другие религиозные идеи. Теперь мы вспо- минаем, что Ранке называл государства мыслями Бога, а формирующую их идею считал идеей божественного происхождения. Теперь мы при- ближаемся к последнему скрытому источнику света, проникающего че- рез все труды и слова историка и окружающего людей и веши той тон- кой оболочкой, которую мы ощутили. О пантеизме здесь не может быть и речи. Пантеизм, который представляло учение Гегеля о человечестве как учение о становящемся Боге, Ранке резко отвергал. Но ему нельзя приписывать и приверженность к догматическому христианству Лютера, хотя оно оказало значительное влияние на внутреннее формирование историка, и он ощущал себя добрым евангелическим христианином. Он сам простер над этими деликатными вопросами покров, сквозь который проглядывает, правда, вполне положительный панентеизм. Бог над ми- ром, мир создан им, но и пронизан его духом. Поэтому мир родствен

Богу, и одновременно всегда по-земному несовершен. Точное разделе- ние между созидающим и созданным, в котором продолжало сказывать- ся воздействие Лютера на Ранке, дало ему возможность в высшей степе- ни свободно осуществлять свою критически-эмпирическую потребность в истине в историческом реально-духовном мире. В высшей степени, ибо для того, чтобы не разъединить полностью Бога и мир, чтобы снова со- крыть мир в Боге, он твердо придерживался основного представления христианской философии истории - о провидении и о руководстве ис- торической драмой человечества Богом. Конечно, это был выход из круга трудной проблематики. Ранке не преодолел ее полностью, но смягчил способом, характерным для него, противясь, — как из благоговения пе- ред божественной тайной, так и побуждаемый критическим чувством ответственности, — искушению доказывать в каждом явлении присут- ствие перста Божия в истории. Время от времени ему казалось, что он воспринимает Его, но то была вера, а не знание. Правда, легко намечен- ные телеологические мотивы определяют и построение его «Всемирной истории», как она в полном смысла движении развивается от мира ан- тичных народов через Римскую империю и христианство к миру рома- но-германских народов. Если при этом Ранке, не пренебрегая предисто- рией, которая стала столь важной сегодня, отдавал ее в другие руки, то происходило это не только из-за боязни покинуть почву письменного наследия, но и из определенного религиозного и в то же время критичес- кого страха перед научным исследованием исконного монотеизма чело- вечества, в который он хотел верить. Чтобы создать целостное здание всемирной истории, благодаря чему она и стала великой общей индиви- дуальностью, Ранке пришлось оставить вне поля зрения также народы и культуры Дальнего Востока. Он считал их менее способными к разви- тию, чем они были на деле. В названной же общей индивидуальности историк непосредственно ощущал божественное дыхание, то есть силу для живого исторического развития, и уже поэтому он выделял ее изо всех остальных событий, происходивших с человечеством, и назвал дви- жение Всеобщего всемирной историей. Всеобщее было одновременно силой судьбы для его собственного индивидуального мира, того, в кото- ром он жил. Это была вторая причина, по которой Ранке мог назвать все- мирной историей фрагмент мировых событий, который он изобразил. И если Всеобщее было не только само индивидуальным, но и наполнено индивидуальностями, и все происходило хотя и из земной, но родствен- ной Богу основы жизни, то теперь становится понятно также, что Ран- ке не обожествлял, как Гегель, сам всемирный процесс всеобщего, но скромно и в то же время гордо приписывал непосредственное отноше- ние к Божеству всем историческим событиям.

Такая связь трансцендирующего благоговения перед историей и ее основами с острым взглядом, присущим эмпирически-критическому ис- следованию, и с художественным созерцанием исторических событий, такое внутреннее единство религиозности, — не простого гносиса или умозрения, а действительной религиозности, — с реализмом было совер- шенно индивидуальным и неподражаемым. Поэтому такое свершение и нельзя просто причислить к общеобязательному канону, как бы высоко оно ни поднималось над всем сделанным прежде и впоследствии. Оно

обладает и своими слабостями, на которые я уже указывал и которые большей частью связаны с источником его силы, с его верой, быть мо- жет, слишком солнечной верой в дух Божий в земном создании. Поэто- му можно спросить, смог ли Ранке полностью пережить громадную про- блему теодицеи, существование зла в мире, как бы глубоко ни трогала его эта проблема. Можно спросить, далее, сумел ли он со всей силой ощутить ту загадочную мощь случая в истории, которая удержала Гёте от того, чтобы полностью заняться историей. Часто замечали и особую сла- бость в отношении Ранке к формировавшим историю силам XIX в., прежде всего к национальному движению его собственного народа, стре- мившемуся к созданию единого государства. Он мог лишь колеблясь сле- довать за ним, так как ему, обретшему свою политическую опору в ари- стократии времен Реставрации, было в сущности достаточно уже внутренней национализации отдельного немецкого государства. Так он оставил пространство и для других методов изучения истории, которые равным образом могут быть подлинно научными и также питаться сво- еобразным и мощным мировоззрением; и тем не менее они навсегда ос- танутся обязанными Ранке.

Великие духовные создания воздействуют на последующие времена не посредством подражания, а посредством оплодотворения родственной и все-таки новой и своеобразной жизни. Так возникали и они сами. Я не смотрю вперед, за пределы эпохи Ранке, и отказываюсь от продолжения линии историографии от него до нас, как и от постановки вопроса, на- сколько продолжает, и может и должно продолжать воздействовать на нас его наследие в период того неслыханного исторического и духовно- го переворота, который мы переживаем. Как бы ни переполнялось сер- дце этим вопросом, как бы ни определенны могли бы быть ответы, ко- торые индивид дает себе на них в глубине души, здесь подобает все-таки избежать спора и вернуться в покой чистого созерцания. Я хочу попы- таться немногими штрихами наметить контекст истории духа, из кото- рого выросло деяние Ранке.

Ранке происходил из последнего среди трех особенно творческих пе- риодов и поколений, охватывавших великое немецкое движение. Пер- вый был периодом «Бури и натиска», второй, десятилетие с 1805 по 1815 гг., временем раннего романтизма и возникновения идеалистической систе- мы, третий начался в 1815 г. Непосредственно после переживания осво- бодительных войн, глубоко взволнованное ими и одновременно идеями двух предыдущих поколений, новое поколение ищет теперь для себя соб- ственные задачи, которые относятся в первую очередь не к поэзии и фи- лософии, а к политике и науке. Отныне путь немецкого духа вел в реаль- ность — будь то для ее формирования, будь то для ее познания. Теперь мы в какой-то степени знаем юношеские идеи Ранке благодаря публи- кациям из его наследия. Он, уроженец курфюршества Саксонии, прав- да, не пережил непосредственно освободительные войны, но как бы со- переживал их воздействие в своей душе. Не принадлежа к студенческому движению буршей, он с более сильным биением пульса ощутил некото- рые из его идеалов, тоску по государству, исполненному национальной жизни, нежели это было известно ранее. Теперь известен путь отсюда к идее работы «Politisches Gesprach» 1836 г. Но для того, чтобы осуществить

основную идею этой беседы и всей его историографии, идею реально- духовного, индивидуального характера государств и их укоренения в жизненной основе, родственной Богу и повсюду формирующей индиви- дуальное, требовалось больше, нежели неутоленная политическая тоска тогдашней молодежи. Здесь мы обнаруживаем идеализм и романтизм в качестве духовных сил, которым молодой Ранке открыл свою душу. На него оказали сильное влияние Фихте и Фридрих Шлегель. Ранке выпи- сал первой из цитат Фихте следующую: «В основе всей явленной жизни лежит божественная идея». Но Фихте не мог удовлетворить его потреб- ность в строгом эмпиризме и объединении эмпирического с идеей. Не- сколько больше предоставил Ранке труд Фридриха Шлегеля о языке и мудрости индийцев. В то же время при знакомстве с Нибуром и Фуки- дидом он видел одухотворяющий реализм, примененный к историогра- фии. Но, может быть, до сих пор обращалось слишком мало внимания на то, что для Ранке означал величайший из его современников - Гёте. Во фрагменте о Лютере 1817 г. он писал: «То, что меня посетил дух твой, о семидесятилетний, что на прочной почве исторического воистину воз- двигается идеальное, выплескивается и из образов, которые существова- ли, и из тех, которых не было». А в другой статье того же времени гово- рится, - и это еще более веское доказательство великого примера реально-духовного видения вещей, который дал историку Гёте: «Что же, как не верная, неизменная приверженность природе сделала нашего ча- сто недооцениваемого, часто ложно понимаемого Гёте столь великим? Проста, ясна, гармонична и закономерна была формировавшаяся в его уме идея во всех своих ответвлениях, во всех образах — так, как он созда- вал из себя форму в соответствии с первообразом природы, присущим любому человеку».

Но Гёте стал вершиной в процессе того великого духовного переворота в Германии, благодаря которому стало возможным появление Ранке. Те- перь вновь обнаруживается главная великая тайна истории, заключающа- яся в том, что одно и то же явление, будучи совершенно индивидуальным и неподражаемым, в то же время включено в общую взаимосвязь. Мы не уменьшаем индивидуальное деяние Ранке, говоря, что именно те принци- пы, которые делают его историографию столь живой и плодотворной, то есть понимание индивидуального, сил, формирующих его изнутри, их особого индивидуального развития и общей жизненной основы, вновь связывающей все друг с другом, — что эти принципы обретены напряжен- ными усилиями немецкого духа в XVIII веке. Этому способствовала Ев- ропа, повсюду в великих романо-германских нациях наблюдаются под- ходы к их восприятию. Шефтсбери передал именно немецкому движению важное идейное богатство в своем учении о внутренней фор- ме, а Лейбниц своим учением о монадах и словами о ouurcvoux n&vxa' одновременно зажег в Германии огонь, который, хотя и долго подспуд- но тлел, но вновь разгорелся в творчестве молодого Гердера, когда он, ликуя, произнес слова Лейбница о ащкчою kuvto и раскрыл индивиду- альность народов, коренящуюся в обшей родственной Богу жизненной основе. Затем Гёте, в совершенно индивидуальной манере, придал этим

* Всеобщее согласие (греч.).

идеям сокровенную глубину и ясность. Его часто выражавшееся отвра- щение к истории не должно вводить в заблуждение насчет того, что он в действительности, как явствовало из слов молодого Ранке, указал путь для ее нового и более содержательного понимания. Но в молодые годы Гёте, и Гердера, еще не хватало, конечно, мощного импульса, который должно было добавить, чтобы способствовать восприятию на примере исторической жизни соединения идеи и реальности повсюду, и прежде всего в государстве и силах нации, служащих его опорой. Этот импульс дало молодому Ранке переживание освободительных войн и развивав- шихся из них национальных и политических движений.

Однако задача, требующая связи идеи и реальности напоминает и о более далеких, античных, предшественниках, которые бились над тем или иным решением этой задачи — о Платоне и Плотине и обо всем пла- тонизирующем потоке идей, который ведет от них к Шефтсбери, Лейб- ницу и Гёте и, как мы можем теперь сказать, к Ранке. То, что Ранке не- когда сказал о Мильтоне, над мировоззрением которого, как он считал, трудились все столетия, относятся и к нему самому. Можно говорить о рождении историзма из продолжавшего свое воздействие духа платониз- ма. Проникнутый сокровенными принципами немецкого протестантиз- ма, он породил новое понимание индивидуального и его развития, на ко- тором теперь покоилось все. Это была высшая достигнутая до сих пор ступень соединения идеи и реальности. Эта возвышенная связь, эта зо- лотая цепь является всеобщей и вместе с тем в каждое мгновение инди- видуальной. Она стремится быть продолженной и сегодня. Itiurcvoux navra!