Лианозовский фарфоровый завод

Ломоносовский (Императорский) фарфоровый завод, основанный в 1744 году в Санкт-Петербурге по указу дочери Петра Великого Императрицы Елизаветы, стал первым фарфоровым предприятием в России и третьим в Европе.Именно здесь талантливый русский ученый Д. И. Виноградов ( 1720 - 1758 ) открыл секрет изготовления "белого золота". Он впервые в истории керамики составил научное описание фарфорового производства, близкое к новейшим понятиям керамической химии. Фарфор, созданный Виноградовым, по качеству не уступал саксонскому, а по составу массы приготовленной из отечественного сырья, приближался к китайскому.

Ростовская финифть

В конце 18 века в одном из монастырей Ростова была организована небольшая мастерская. Ростовские эмальеры украшали различные изделия церковного характера. Нам известны мастера миниатюрного письма, владевшие высокой техникой исполнения: Тарасов, Буров, Всесвятский, Архаров. На выполненных ими миниатюрах яркие краски эмали прекрасно гармонировали с гладкой и блестящей золотой и серебряной поверхностью изделия, чеканным рельефом и драгоценными камнями. Ростовские мастера для получения красочного изображения брали тонкую металлическую пластину прямоугольной, круглой или овальной формы, зачищали её, а затем покрывали эмалевой массой.

Изобразительное искусство XVIII века.

Картины Федора Степановича РОКОТОВА

Струйская Екатерина 2

Дмитрия Григорьевича ЛЕВИЦКОГО

Смолянки Екатерина законодательница Екатерина 2 Портрет дочери Агаши

(Хрущева и Хованская)

Безбородко Вице-канцлер князь Голицын Н. И. Новиков Покофий Акинфович Демидов княжна Елена Павловна

Владимтра Лукича БОРОВИКОВСКОГО

Еатерина 2 Лопухинга Князь Куракин Павел 1

Алексея Петровича АНТРОПОВА

Петр 1 Петр 3

Ивана Петровича АРГУНОВА

Неизвестная крестьянка в костюме Екатерна 2 Елизавета Петровна

И. ВИШНЯКОВА

Сара Элеанора Фермор

Ф.С.Рокотов (1735-1808)

Достоверных сведений о рождении и первых годах жизни Федора Степановича Рокотова не сохранилось.

«Важный барин»,состоятельный домовладелец, один из учредителей московского Английского клуба долгое время считался выходцем из дворянской среды. Затем обнаружились материалы, свидетельствующие, что Федор Степанович родился в семье крепостных, принадлежавших князю П.И. Репнину.

То, что талантливый мальчик благодаря покровителям быстро «выбился в люди» и стал знаменитым художником, в общем-то, никого не смущало. Удивляло одно обстоятельство: где и как он получил такое широкое образование и у кого и когда учился живописи?

Исследования последних лет обнаружили следующие подробности: Рокотов родился в селе Воронцове, которое по нынешнему территориальному делению находится в черте Москвы., и числился вольноотпущенным, хотя его брат Никита с семьей были крепостными. Вероятно, он был незаконным «хозяйским ребенком» и к крестьянской семье был только причислен, а вырос в барском доме.

Тогда становится понятна опека над ним со стороны семейств Репниных, Юсуповых, Голицыных. К 50-ым годам его портреты были уже известны в Москве, хотя не известно ни об учителях художника, ни о раннем периоде его творчества.

В 1755 году в Москву приехал граф И.И.Шувалов набирать одаренных юношей для Петербургской Академии художеств. Екатерининский вельможа, образованный человек своего времени, поборник русской художественной школы И.И.Шувалов, заметил молодого живописца и поддержал его.

Он стал главным покровителем юноши, в его доме Рокотов обучался живописи под руководством Пьетро Ротари.

В Государственном Историческом музее сохранилась копия картины Рокотова «Кабинет И. И. Шувалова» (около 1757). Помимо художественной она представляет и ценность историческую как первое изображение русской портретной галереи, сделанное русским художником.

Кстати, это, вероятно, одна из очень немногих, если не единственная из работ, не относящихся к богатейшему портретному наследию Рокотова.

Из портретов тех лет сохранился только "Портрет неизвестного(1757г)", предположительно единственный автопортрет художника, остальное утеряно.

Рокотову повезло. Он нашел себе покровителя в высшем свете. Однако, главными его покровителями были талант и огромный труд с юных лет. Не прошло и пяти лет, как Рокотов приехал в Петербург, а о нем уже знали при дворе.

На формирование личностити Ф.С.Рокотова повлияло знакомство с М.В.Ломоносовым. Думается, что тема человеческого достоинства, столь явственно звучащая в портретах Рокотова, была определена не без влияния гениального ученого и литератора, каким был Ломоносов. По протекции И. И. Шувалова и рекомендации М. В. Ломоносова в 1757 г. художнику было поручено исполнение мозаичного портрета императрицы Елизаветы Петровны (с оригинала Л. Токке), заказанного для Московского университета.

Эта работа имела успех. Так что к 1760 г., когда «по словесному приказанию» И. И. Шувалова, первого президента Академии художеств, Рокотова зачислили в ее стены, он был уже подготовленным мастером, о котором знали при дворе.

В эти годы в России открывались два высших учебных заведения — университет в Москве и Академия художеств в Петербурге. Способных к наукам и искусствам разыскивали повсюду: в солдатских ротах и сиротских приютах, в помещичьих усадьбах и среди истопников. Одних оставляли в Москве, других отсылали в Петербург. Рокотов оказался среди первых студентов академии

Еще не было учителей, не знали, как и чему станут учить, даже здание академии еще не начали строить, а занятия уже шли. Под классы наскоро сняли дом князя Мещерского на 7-й линии Васильевского острова. У студентов был разный возраст и неодинаковые способности: одни, как Рокотов, уже могли писать картины, другие едва держали карандаш. Пока дожидались приглашенных из Европы учителей, умеющие рисовать и писать занимались с новичками. Некоторые из них, так и не став студентами, назначались преподавателями.

Два года спустя за портрет вступившего на престол Петра Ш художник получил звание адъюнкта, в обязанности которого входило «смот- рение за классами и над учениками, наблюдая порядок и чистоту поведения, и опрятность».

Положение Рокотова в академии укрепилось после его участия в торжествах по случаю восшествия на престол Екатерины II. Исполняя коронационный портрет (1763 г.),художник соединил почти геральдический по своей отточенности профиль императрицы с общим картинным решени- ем композиции. Работа принесла Рокотову большой успех и признание. Портрет Екатерины II так польстил императрице, что та приказала впредь писать ее лицо с оригиналов Рокотова.

Живописцу позировал фаворит императрицы Г. Г. Орлов (1762-1763 гг.). Портрет этого румяного красавца в эффектном парадном мундире, не отличающегося богатым внутренним содержанием, очень близок оригиналу. А в камерном портрете его брата И. Г. Орлова (I пол. 1760-х rr.) проступают черты умного расчетливого человека, сумевшего, оставаясь в тени, оказывать влияние на государственные дела.

Судьба продолжала благоволить к художнику. Придворные наперебой заказывали ему портреты. Современник Рокотова академик Я. Штейлин писал, что уже в начале 1760-х гг. у художника в квартире было «сразу около 50 портретов». Но несмотря на обилие и. срочность заказов, Федор Степанович, по его собственным словам, «никогда скорее месяца не работывал что-нибудь с натуры», тем более что его живописная манера требовала «засушивать краски», так как писал он многослойно. В конце работы живописец наносил лессировочные мазки, заставлявшие изображение «ожить». Выразительное свечение красочных слоев, подвижность и легкость мазка поражали современников. Н. Е. Струйский свидетельствовал, что художник писал «почти играя», доводя до совершенства изображение лица и окончательную отделку второстепенных деталей, выполненных учениками.

Художнику едва минуло тридцать два года. Он достиг того, о чем, казалось, даже мечтать не мог крепостной. Рокотовские портреты украшали салоны и гостиные петербургской знати. Позировать молодому живописцу считалось честью. Жизнь испытывала его славой.

Но самое серьезное испытание она приберегла на 1765 год. 25 июня этого года Федор Степанович Рокотов, уже всеми признанный художник, наконец-то, получил звание академика, правда, для этого ему пришлось написать вольную копию с мифологической картины Луки Джордано «Амур, Венера и Сатир» (1763-1765 rr.), так как «портретные» в академии были не в чести».

В блистательном официальном Петербурге художнику душно было от дворцовых церемониалов, лжи, лести и интриг. Душно становилось и в академии. Приезжих иностранцев лелеяли, угождали их прихотям и капризам.

К русским относились равнодушно, подчас с небрежением. Кто мог — приспосабливался. Спустя год Рокотова обошли званием адъюнкт-профессора. Преподавательская работа отнимала массу сил и времени. Кроме того, президент АХ И.И.Бецкой запретил художникам, преподававшим в классах, заниматься собственной творческой деятельностью, что для Рокотова было неприемлемо. Военная карьера оказалась для Рокотова более надежной: еще в 1762 г. он был зачислен в Кадетский корпус в чине сержанта и успешно соединял службу и живопись.

(В начале 1780-х гг., дослужившись до ротмистра — звания, дававшего право на дворянство — он оставил армию.)

Рокотов не мог и не желал мириться с прихотью Бецкого Ему нужна была свобода, чтобы творить, Через несколько месяцев он покинул стены АХ .

Рокотов уехал из Петербурга в родную ему Москву.(1766-1767гг)

Здесь, вдали от официального Петербурга, среди людей, проникнутых идеалами просветительства, художник нашел понимание, признание и благоприятные условия

для творчества. Недоброхоты писали, что художник «за славою стал спесиви важен». Рокотов, надо полагать, всегда помнил: он не из знати — и это определяло его подчас подчеркнуто-заносчивое поведение, направленное на тех, кто хотел унизить его.

В Москве интеллектуальная жизнь била ключом и время с конца 1760-х гг. до начала 1790-х гг. стало периодом наивысшего расцвета портретного мастерства художника. Он написал «всю Москву».

И хотя часто под картиной приходится читать «неизвестный» или «неизвестная», видно, что эти лица близки ему по духу

Заказов было множество. Порой он создавал целые галереи портретов представителей одного рода в различных его поколениях. Рокотов так великолепно передавал характер портретируемых еще и потому, что он поддерживал дружеские связи не только с главами семейств, но и со всеми домочадцами.

Рокотов не стремился подчеркивать внешние достоинства своих моделей — яркость и красоту лиц, пышность нарядов, напротив, его привлекал внутренний мир человека, личность и обаяние натуры, зыбкость и переменчивость затаенных чувств и переживаний.

Интересен в сочетании характеров парный портрет супругов Струйских. В Николае Еремеевиче сочетались замысловатое чудачество, благородные порывы, варварская жестокость к крепостным и фанатичная страсть к литературному творчеству. Конечно, больше всего он любил себя в поэзии и даже завел собственную типографию, чтобы печатать свои опусы, и зал искусств «Парнас». Струйский преклонялся перед талантом Рокотова, собирал его произведения, а в мастерской художника обучался его крепостной А. Зяблов. Вот таким, «иступленным и диким» в своих порывах, с горящим «восторгом и жаром» взглядом и кривой улыбкой, он смотрит... мимо зрителя. Фигура, лицо и глаза обращены в разные стороны, что усиливает лихорадочность и истеричность образа.

Портрет. его супруги Александры Петровны строится на плавных дугообразных линиях и поражает своей сдержанностью и гармонией. Это эталон женских портретов — «рокотовская дымка», «рокотовское выражение чуть прищуренных глаз», «по-рокотовски тающие черты лица». Видно, что сам художник находился под обаянием личности и красоты Струйской.

Писал Рокотов и известных литераторов своего времени - поэтов В.И.Майкова и А.П.Сумарокова

Женские портреты кисти Рокотова загадочны и трепетны. В них «души изменчивой приметы» освещают лица и взгляды изнутри. Словно чарующее волшебное видение возникает из дымки жемчужно-розовых тонов исполненная непреходящей красоты юности В. Н. Суровцева; из серебристого каскада пенных кружев, как туманная мечта — П. Н. Ланская. Неуловимая мимика лица и взгляд удлиненных темно-голубых глаз создают какую-то отчужденность между зрителем и портретным изображением княгини Е. Н. Орловой.

Таинственные полулыбки героинь рокотовских портретов, их загадочные, удивлённые или слегка прищуренные глаза, легкая живописная дымка («сфуммато»), сливающаяся с фоном изображения, из которого выступают неясные очертания пудреных париков и закутанных в атлас плеч, стали отличительными чертами манеры художника, по которой его произведения узнавались и современниками, и нынешним поколением любителей искусства. Женские портреты Рокотова имеют часто овальную форму, и это тоже придает им особое изящество и романтичность.

Среди всех женских портретов Рокотова «Портрет В.Е. Новосельцевой» (1780 г.) явственнее всего представляет тип женщины, которая «может сметь свое суждение иметь». С этими произведениями в русском искусстве впервые появился образ, одновременно исполненный женской прелести, сознания своего достоинства, внутренней силы и стойкости. И не случайно творчество Рокотова связывают с сентиментализмом, провозгласившим превосходство чувств над разумом.

Как тонкий психолог, художник передает чувственный, непосредственный мир детства и предельно деликатен в изображении людей преклонного возраста.

В мудром спокойном взгляде А. Ю. Квашниной-Самариной просматривается большой жизненный путь, наполненный радостями и разочарованиями, приобретениями и потерями.

Художник, который первым внес в портретное искусство поэтичность и лиризм, воспел человеческое благородство и душевную красоту женщины, прожил свою жизнь в одиночестве.

Он был окружен славой, не знал отбоя от заказчи ков, жил в полном достатке. Еще в 1776 г. Рокотов выхлопотал освобождение от крепостной зависимости для детей своего покойного брата «Ивана Большого да Ивана Меньшого», дал племянникам хорошее образование, что позволило им сделать военную карьеру, сделал наследниками.

Сведения о последних годах жизни художника очень скупы.1770 - 80ые гг. оказались наиболее плодотворными в жизни и творчестве Рокотова, Со II половины 1790-х гг. он уже не мог работать, писал гораздо реже, а в последние годы жизни совсем не работал — стал плохо видеть, спрос на его картины значительно упал и очень быстро был забыт.

А ему на смену пришли талантливые художники Д. Г. Левицкий и В. Л. Боровиковский.

В последние годы жизни Рокотов безвыездно жил в Москве.

Рокотов умер 24 декабря 1808 г. и был похоронен племянниками на кладбище Ново-Спасского монастыря. Смерть его прошла незамеченной современниками.

Ещё четыре года фамилия умершего художника механически оставлялась в АХ в списках живущих. Академия художеств удивительно легко забыла человека, которого избрала когда-то одним из первых своих членов, не помнила лучшего портретиста второй половины прошлого века.

Вряд ли знала Академия, где находятся его многочисленные портреты, поднявшие русскую живопись на уровень европейской. Ни одна газета не поместила некролога, и могила со временем затерялась.

О Рокотове надолго забыли...

Когда XX век заинтересовался далеким XVIII столетием, вспомнили и Федора Рокотова, вновь осознали, как велик этот мастер — художник, сумевший виртуозно перенести на полотно не просто образ человека, но и все многообразие тончайших чувств и ощущений его души.

Стали разыскивать и собирать его портреты. Их сохранилось много, но только некоторые были подписаны мастером.

Биография Дмитрия Григорьевича Левицкого изучена пока недостаточно. Архивы сохранили до наших дней мало сведений о его жизни и деятельности (как, впрочем, и о многих других художниках, его современниках). Документально не установлена даже дата рождения Левицкого. Она определяется приблизительно — 1735-1737 год.

Однако известно, что родился он на Украине в небольшом украинском селении на Полтавщине в старинном поповском роду, ведущим начало от священника Василия Носа.

Отец Дмитрия, Григорий Кириллович, образованный и талантливый человек, тринадцать лет провел в Польше, где в совершенстве освоил граверное дело и стал крупнейшим украинским графиком. Предполагают, что Г. К. Левицкий учился и в Германии. Из-за границы он вернулся не только зрелым мастером, но и с новой фамилией Левицкий, поселился в Киеве, а свой церковный приход сдавал по найму другим священникам. Его творческая жизнь долгие годы переплеталась с деятельностью Киевской духовной академии и Киево-Печерской типографии, являвшимися в XVIII веке крупнейшими культурными центрами Украины.

все основания предполагать, что первые художественные навыки Д. Г. Левицкий получил дома, под руководством отца, и что его с ранних лет окружали люди, близкие к искусству.

В семье Григория Кирилловича и его жены Агафьи, урожденной Левицкой, росли четверо сыновей и дочь. Старший, Дмитрий унаследовал от отца своеобразный дар композиции, совершенство рисунка и уверенную работу с натуры. Выросший в кругу украинской художественной интеллигенции и духовенства, он был хорошо образован, начитан, уверен в своих способностях и бесспорно очень талантлив.

Возможно, еще в 1752-1755 гг. Левицкий познакомился с известным художником А.П.Антроповым, который тогда расписывал Андреевскую церковь в Киеве. А в 1758 г. Дмитрий приезжает в Петербург и не только становится учеником прославленного мастера, но и живет в его семье почти шесть лет. В качестве помощника Антропова в 1762 г. он выполнял росписи Триумфальных ворот по случаю коронации Екатерины II. Два года спустя молодой художник уже самостоятельно реставрировал это сооружение, а в 1767 г. совместно с В. Васильевским создал два иконостаса и 73 образа для Екатерининской и Кироиоановской церквей и добился очень высокой оплаты своей работы.

Неизвестно, были ли другие учителя у Левицкого, но уже в первых портретах его стиль в корне отличался от антроповского. Его манера самостоятельна и более созвучна западноевропейской своей непринужденностью, гаммой полутонов, лессировкой, смягчающей интенсивность цвета, и характерной световоздушной средой.

Обратите внимание на замечательное расчисление светил, на редкостное соединение благостных фактов в судьбе молодого таланта: воспитание в семье образованного и крепкого художника, учеба на гравера, требующая исключительно верного глаза и твердой руки, исключительного чувства линии, учеба на иконописца, то есть освоение национальных традиций, книжных знаний и душевного равновесия в работе, встреча с гением Растрелли и, наконец, дуэт с реалистом Антроповым.

К тому и время для расцвета искусств было на редкость теплое:

тут и строительство грандиозных дворцов, тут и удачный выбор приглашенных иностранцев, давших новейшие образцы западной школы, тут в целом изумительно красочная пестрота в эстетике и вместе здоровье, прямота духа, то самое здоровье, что (по словам Бенуа) и породило наших Левицкого и Рокотова, художников, «отличающихся моментом колоссального в искусстве значения — жизненностью».

Время жестко определило его будущую ступень в обществе. Где и как жил Левицкий?

В сиянии бриллиантов, среди тех, кто правил державой, и в том — сильный психологический диссонанс.

С одной стороны, знать была художническим материалом, не больше, с другой — зависимость от «материала», от знати, положение по отношению к ней мало отличалось от зависимости и положения часовщика или хорошего повара.

На превращение Левицкого в выдающегося портретиста ушло десять лет, после переезда его в столицу, годы, начиная с 1758-ro, в которые смотрел за ним все тот же Антропов, «человек, имевший зуб против Академии и очень недовольный даже частными уроками у профессоров. Поэтому и эти уроки начались только когда ученик личными заказами стал на ноги и перестал зависеть от учителя.

«Антропов был добрый человек, но изрядный самодур, и быть под его ферулою было нелегко»,— указывал один из старинных исследователей.

Итак, мастерство отполировалось окончательно все же у академистов — итальянца Валериани и француза Лагренэ, и в 1770 году, вместе с золотой академической медалью, пришла полная слава — за портрет Кокоринова.

Портрет был представлен на академическую выставку и среди знаменитостей (Гроот, Лосенко) безоговорочно взял первое место, как лучшая картина в смысле совершенства формы и как «высокая» — в смысле своей духовной наполненности.

Все совершенство будущего Левицкого в инерции от силы этого портрета, оно напитано его мелодикой, его характеристическими и живописными достижениями, угадывает ли он душу и темперамент, играет ли напряженностью линии, передает ли конструкцию тела, свет и свечение.

Так в сиянии мощнейшего дебюта прибавляется к Кокоринову шедевр за шедевром. Сперва, портрет «личности прелюбопытной», чудака российского размаха, филантропа и ботаника, румяного старика Демидова.

Затем (1773-77гг), заказ императрицы Екатерины II, которая поручила ему написать портреты воспитанниц Смольного института благородных девиц.

В то время в России не было ни одной школы, где бы учились девочки. Девочек-дворянок учили дома, а девочек из бедных семей, как правило, не учили совсем. И Екатерина II решила открыть в Смольном монастыре "Воспитательное общество благородных девиц", чтобы, как говорилось в указе, "... дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества". (подробнее)

Так взошло созвездие «смольнянок», где развернул Левицкий во всю ширь уже не только дарование психолога, но и декоративиста — семь портретов, а вернее, аллегорических картин (Молчанова — наука, Борщова — театр, Алымова — музыка и т. д.), олицетворивших собой, в мнении знатоков, целиком XVIII век в «выдержанности всей системы».

Имеется а виду, разумеется, система эстетическая; может ли художнику быть оценка выше.

Мастерски написан портрет друга Н.А.Львова, в личности которого воплотились лучшие черты человека эпохи Просвещения: возвышенный ум, талант, чистота и благородство помыслов.

Шедевром Левицкого стал портрет будущей жены Н.А.Львова, дочери обер-прокурора Сената, М.А.Дьяковой, блиставшей красотой, обаянием, образованностью.

Видимо, роль свою он осознавал весьма отчетливо. Его называют художником екатерининской поры — определение верное во всех отношениях: портрет для этой поры, что видно теперь весьма отчетливо,— важнейшее искусство.

Как удачно заметил Дягилев: «Всякий портрет Левицкого больше похож, чем сама модель, то есть, он говорит нам больше, чем лицо этой модели».

О чем же? Конечно, о душе эпохи.

Первые петербургские двадцать лет для Левицкого — непрерывное восхождение в творчестве, удачи по службе и денежные: за Кокоринова он академик, а вскоре и начальник портретного класса с достойным окладом; при этом, поспешая друг за другом, выходят из-под его кисти десятки портретов, всем известные теперь наши музейные ценности, издалека мерцающие в экспозициях своим янтарным отсветом.

Отмечен Левицкий был сразу же — признание редкостное, заказы бесперебойны: в мастерской до полста холстов в работе, да и сама мастерская весьма светла, в небольшом собственном доме, где живет он «содержательно и просто», в достатке, прекрасным семьянином. Проскользнула из толщи времени и весть о «веселой» наружности тогдашнего Левицкого — с элегантной муаровой лентой в косице, сухощавого, малого роста и резкого в движениях, востроносого, с живым блеском умных глаз.

Современники отмечали роскошь академических коллекций и гулкость ее коридоров; они, эти коридоры, слышали стук каблуков профессора Левицкого от парадных дверей до дверей классной, и так каждое утро в течение тридцати лет.

Академия художеств была неотделимой частью огромного дворцового механизма, но жесткость казенного режима приносила плоды отменной выучки — все, прошедшие ее школу, делались профессионалами высшей пробы, то есть живописцы умели писать, архитекторы — строить, а скульпторы — ваять.

В Академии Левицкий вел портретный курс, и с Академией связалась у него вся жизнь — клубок радостей, когда он чувствовал в учениках (среди них В. Боровиковский, П.Дрождин) плоды своих стараний, и вместе ощущения некоторой неполноценности: жанр Левицкого считался искусством второго сорта, ибо не требовал «сочинения» (как, например, историческая живопись), и потому академические чиновники относились к художнику свысока и пренебрежительно.

" «Ничего не может быть горестнее, чем слышать от товарищей - он портретной».

Предательское, хитрое время, вечно меняющее свои оценки, знало бы ты!

Из старых документов скупо выбиваются пунктирные черты пристрастий Левицкого, то, на что направлял он своих учеников,— они штудировали Ван Дейка и Рембрандта.

Рембрандтовский свет сильно волновал Левицкого, и отблески тех красноватых зарниц пали на великолепный портрет Г.К.Левицкого, написанный им в 1779 году.

Доброе мудрое лицо отца, сделавшего так много для сына... Полотно могло бы стать украшением любой галереи мира — с такой поистине рембрандтовской мощью и проникновением в существо Человека написан этот небольшой холст.

Впрочем, его старик — в полном одиночестве, совершенно особняком от остальной портретной вереницы. Она, вереница, вся моложе, действенней, инициативней.

Именно так держится близкий друг Левицкого, разносторонний Львов - «страстный почитатель гражданина женевского»(Дидро), архитектор, рисовальщик, поэт и музыкант, переводчик Анакреона. Во многих местах возвышаются здания по его проектам».

В спокойном достоинстве является нам и прелестная жена Львова — уверенная в себе и знающая свои обязанности хозяйка известного литературного салона, мать добропорядочного семейства, спутница и советчик влиятельнейшего и блестящего человека.

Были ли внешняя жизнь, поведение Левицкого столь же ярки, сколь оказалось ярким общество, в которое он входил в дому у Львовых и которое переписал все поочередно: литератора и управляющего «Зрелищами и музыкой» Храповицкого, милого Долгорукого — автора нашумевшего «Капища моего сердца», поэта Дмитриева, соединившего «с любящей душой ум острый и свободный»?

Вряд ли, так как знавшие этого человека отмечали стеснительность, а позже молчаливость и замкнутость.

Душа же тем временем кристаллизовала, гранила красоту чрезвычайно тонко — как и все портретисты XVIII века, Левицкий служил жрецом у алтаря вечной женской красоты.

«Разве не поэт Левицкий? Какие и как у него переданы женщины!» — восклицал Константин Коровин.

Согласимся, переданы пламенно и виртуозно: изумительная Урсула Мнишек — это серебро пудры и атласа, это прекрасное лицо с горящим румянцем, надменные дуги бровей и удивительные глаза, умные н глубокие, но не допускающие в душу.

И как антипод этой «хладной богини» — куртизанка и ласкательница, «первая певица оперы-буфф и вторая — серьезной оперы», итальянка Анна Давиа Бернуцци.

Но более всего привлекали художника, образованнейшеro человека и гуманиста, люди, в ком видел он единство благородной цели и общественно полезного действия, которые верили, что жизнь дана затем, чтобы светить этой жизнью.

Дидро....

Левицкий рисует Дидро наедине с рождающейся мыслью. Дидро дома. Он снял парик и облачился в халат. «Небрежно открытой шеей гордо вознесена большелобая голова. Неспокоен его ум, одновременно пожирающий и животворящий».

Его мечты обретают формулы конкретных предложений.

«Превосходное средство для предупреждения восстаний крепостных против господ: сделать так, чтобы вовсе не было крепостных», Дидро говорит, надеется и сомневается. Портрет показывает нам его спокойное достоинство и грустно-насмешливый понимающий взгляд. «Русский» Дидро мягок, но по всему лицу разбросаны росточки остроумия.

(Портрет Дидро понравился и он увёз холст с собой, оставил в семье и завещал дочери. )

Дидро показан Левицким в момент прозрения. Целая гамма чувств на очень живом лице, сотканном из гнева и радости, раздумья и покоя. Прозрение нерадостно. Нерадостность — ожидаемая.

За павлиньими перьями философ разглядел ворону. Даже Екатерина поняла, что он увидел в ней «ум узкий и простой».

В Париже он итожит их встречу: «Екатерина, несомненно, является деспотом»

. И все же как долго держались иллюзии. Они были рассыпаны в воздухе. Так хотелось верить в идеального монарха. И Дидро, и Левицкому, и его верным друзьям — просветителям и гуманистам.

Один из них, искрометный Львов, подсказывает идею портрета императрицы: Екатерина — Законодательница в Храме богини Правосудия». Величественно выплывает в лавровом венке, милостиво сияя улыбкой и шурша белым атласным платьем. «Жертвуя драгоценным своим покоем для общего блага»,— пояснял Левицкий.

«Седая развратница», как именовал ее Герцен, являлась на портрете в роли просвещенной и справедливой повелительницы.

О художниках и картинах

Дмитрий Григорьевич Левицкий(1735-1822)

Биография