Раздел 6. Физиология журналистики

 

Статьи разных лет, иллюстрирующие сухую теорию данного курса лекций

Статьи, отобранные для данного раздела, написаны мною в разные годы и напечатаны, если не указано иное место публикации, в «Независимой газете». Они касаются разных тем, так или иначе затронутых в лекционном курсе. Прежде всего — это две кольцевые статьи из «НГ»: из ее самого первого номера и из последнего (№ 2413), редактировавшегося мною. В них — моя теоретическая, она же и практическая профессиональная платформа, а также отчасти эпизоды наиновейшей истории российской журналистики.

Статья «Мы должны сопротивляться» и ряд последующих — отклики на текущие проблемы, возникавшие перед новой демократической журналистикой России: проблемы взаимоотношений с властью, проблемы материальные (очень важные, ибо редакция газеты, если газету негде или затруднительно печатать, не более чем клуб политических острословов), проблемы профессиональные. В том числе проблемы защиты коллег из других изданий, цензурные проблемы, проблемы отношения журналистов к своему правительству и своей армии в ходе войны.

«Обращение к свободным журналистам», написанное 19 августа 1991 года, в первый день власти ГКЧП, было опубликовано в 20 газетах разных стран мира, а в самой «Независимой» лишь 22 августа, когда выпуск «НГ», запрещенной ГКЧП, был возобновлен.

В этом разделе, названном мною «Физиология журналистики», ряд текстов посвящен моим коллегам: как друзьям (Джульетто Кьеза, Владислав Листьев, Артем Боровик), так и тем, с кем у меня когда-то были очень хорошие отношения, а затем («физиология») эти отношения в силу разных причин либо испортились, либо просто прервались (Егор Яковлев, Евгений Киселев — кстати, статья, посвященная пятилетию «Итогов», была написана мною по просьбе НТВ). Вставил я в эту подборку и тексты, связанные с разного рода казусами, касающимися двух журналистов «Московского комсомольца», к которым лично я не испытываю никакого ни профессионального, ни человеческого уважения. На то у меня (и не только у меня) есть причины, но дело не в них. Дело в том, что журналист, приятен он кому-то лично или нет, пока он остается официально действующим журналистом, должен быть защищен как представитель профессии, выполняющей более чем значимые функции, которыми его наделило не только общество, но и закон.

Тексты, посвященные отдельным журналистам, кроме всего прочего, раскрывают некоторые конкретные проблемы журналистского труда. Здесь я особо выделил бы статью, посвященную Егору Яковлеву, столь подробно разбирающую мое понимание сущности и самой технологии работы главного редактора, что я даже не стал, хотя первоначально собирался, включать в свой лекционный курс специальную лекцию, посвященную принципам руководства средствами массовой информации.

Словом, тексты, собранные в этом разделе, суть не только набор «иллюстраций» к некоторым из моих лекций, но и дополнение к ним, в том числе — и теоретическое. Именно поэтому некоторые фрагменты статей данной подборки выделены мною как максимы журналистики, чего, естественно, не было при их первой публикации.

Там, где это возможно, тексты даны с сокращениями, указанными угловыми скобками. Но никаких правок, дописываний и иных корректировок по сравнению с текстами оригиналов я не делал.

 

ВЕЛИКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

Странная вещь — время. Сто последних лет русской журналистики (XX век) — это вроде бы много.

Между тем я, например, окончив в 1976 году журфак МГУ, работаю в этой журналистике, получается, более четверти века — значимая величина!

Не буду углубляться в разнообразные исторические изыскания. Отмечу только два момента.

Теоретически в России может найтись журналист, который, начав работать в дореволюционной печати, заканчивал свою карьеру, пусть и стариком, в печати демократической, то есть нынешней.

И второе. Даже я сам могу оценивать едва ли не половину истории русской журналистики прошедшего столетия — ибо брежневская журналистика во многом наследовала родовые черты сталинской (особенно на последнем этапе «эпохи застоя»), а первые годы журналистики горбачевской — очевидная, даже по многим действующим лицам, калька хрущевской.

Итак, для меня самая логичная периодизация русской журналистики XX века фактически совпадает с датами правления «вождей».

Период первый — дореволюционный (николаевским его все-таки не назовешь). В нем два течения: большевистское (его мы неплохо знаем по университетскому курсу) и небольшевистское — от демократической до монархической журналистики. И с этим, хоть и не без изъятий, мы знакомы. Хотя бы благодаря тому, что практически все крупнейшие литераторы России в начале века писали для газет. А классиков у нас издавали (почти всех и почти полно).

Второй период — ленинский, известен нам, Ленина читавшим, почти до тонкостей, ибо сам Владимир Ильич, безусловно крупнейший русский журналист XX века (говорю это без всякой иронии), активно цитировал в своих статьях и тексты своих оппонентов.

Третий период, естественно, сталинский, возродившийся отчасти, как я уже отмечал, при позднем Брежневе. Далее четвертый период — хрущевский, пятый — брежневский, шестой — горбачевский (имеет еще название «гласность», повторяя, кстати, этим названием то, что было в нашей журналистике после революции 1905 года). И последний в XX веке, седьмой период — позднегорбачевско-ельцинский, или собственно демократический.

Цикличность, повторяемость — налицо. И налицо же максимальная, прямая и фундаментальная зависимость истории и содержания нашей журналистики от политических режимов, сменявших друг друга в стране.

Следствием является то, что практически каждый русский журналист на своем профессиональном веку, который короче века хронологического, вкусил и прелестей свободы слова или хотя бы гласности либо оттепели, и тягот цензуры. То есть русский журналист — это, безусловно, универсальный тип журналиста: он не растеряется и при демократах, и в узилище авторитаризма.

Какие выводы отсюда следуют? Разные — каждый легко может сделать их сам.

Кроме того, русская журналистика крайне беллетризирована. В советские времена вообще считалось, что лучший журналист — это член Союза писателей. Так считали прежде всего сами журналисты.

Беллетризированность нашей журналистики определяется двумя причинами. Во-первых, русская журналистика родилась практически одновременно с русской литературой (в современном смысле этого слова) — в конце XVIII века. И весь XIX и в начале XX века почти все крупнейшие писатели России были одновременно и журналистами, редакторами, издателями.

Вторая причина — цензура. Поскольку весь XIX век и большую часть XX русские журналисты писали в условиях цензуры, они вынуждены были соревноваться не столько в оперативности, эксклюзивности новой информации и силе аргументов, сколько в литературной форме и умении владеть эзоповым языком (чистая литература!).

Беллетризированность русской журналистики XX века — не порок, а имманентное ее свойство. Мы никогда не научимся работать «по-западному», и, думаю, это хорошо. Это — национальный характер.

Еще одна группа качеств нашей журналистики, отточенных XX веком, связана с тем, что в много-численные периоды «революций», «гласности», «оттепели» и «демократизаций» в русскую журналистику (как и в политику) массово приходили неофиты (или профаны), безответственные и самонадеянные. А «реакция», «заморозки» и тем более «цензура» и «авторитаризм», не говоря уже о «тоталитаризме», откалибровывали когорту безынициативных (в профессиональном смысле) и осторожных журналистов.

Наконец, частая смена режимов приучила нашу журналистику к излишней «гибкости» и сервильности (в этом русские журналисты — достойные члены более широкого племени русских интеллигентов). У некоторых журналистов, впрочем, та же самая причина выработала как раз не «гибкость», а напротив — «упертость», отсутствие желания и умения не только понимать логику другого, но даже и просто спокойно выслушивать иную точку зрения. Самые свободные в один период оказывались самыми идеологизированными в другой. Ярчайший пример — трансформация журналистов-диссидентов советского периода при Ельцине.

Всё сказанное, казалось бы, — приговор русской журналистике XX века. А на мой взгляд — уни-кальное лицо, делающее нашу журналистику одной из самых интересных в мире.

Я уверен, что это так.

Кроме того, мало где еще журналистика столь непосредственно влияла на политический про-цесс, как в России. Здесь, правда, тоже достаточно нюансов, но обо всем не скажешь.

Словом, русская журналистика XX века — великая мировая журналистика. Не хочу приводить примеры из последних десятилетий, но не удержусь от того, чтобы закончить этот очерк списком имен первой половины века: Ленин, Троцкий, Плеханов, Бухарин, Горький, Булгаков, Гиляровский, Дорошевич, Бурцев, Короленко...

Это только 10 имен, только 10. Но какие! И лишь в пределах самого начала века.

Великая журналистика, великая!

И мы ее продолжили в конце века. И тоже кое-что сделали.

Журналисты XX века: Люди и судьбы – М.: ОЛМА-Пресс, 2003 г

 

 

НЕЗАВИСИМОСТЬ - НАШ ПУТЬ В ЖУРНАЛИСТИКЕ

Назвав нашу газету «Независимая», мы вступили на банальный — по нынешним временам — путь. Вступили не первыми. Но наши амбиции не ограничиваются тем только, чтобы вписать это слово на первую полосу. Мы всерьез собираемся пройти путь независимости до конца, т. е. до того предела, где независимость из цели превращается в привычку, в неотъемлемое качество профессии, в стиль жизни.

 

Уже много раз, произнося название «Независимая газета», я выслушивал очень правильные рассуждения на тему «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Мне напоминали об учредителе, о рекламодателях, о давлении демократов, которое «еще сильнее», чем давление консерваторов... Со всем этим и со многим другим, что еще можно помянуть, обсуждая проблему нашей всеобщей зависимости в этой жизни, я раз и навсегда соглашаюсь. Но все-таки есть у меня и одно маленькое возражение...

Все люди одинаковы в своей зависимости от внешних обстоятельств жизни, но все-таки есть такие, о которых мы говорим: независимый человек, независимый ум, независимый характер. И это не означает, что данный человек не зависит от своего настроения или, к примеру, мнений своей жены. Вполне зависим он и от источника дохода, от законов, от правил уличного движения и от сотен других обстоятельств. Но всё же есть в нем нечто такое, что выделяет его из общего ряда, из ряда рутинных привычек и условностей, из традиционности мнений и оценок. Вот это «нечто» и есть наша программа в журналистике. И она вполне конкретна.

До сих пор, к сожалению, мы не имеем в Советском Союзе ни одной общенациональной газеты, которая бы давала всю — вполне полную, без всяких изъятий тех или иных событий или фигур — информацию о том, что происходит в нашей собственной стране. Почему этого не делают другие газеты — в силу партийной своей принадлежности, привязанности к государственным структурам, традициям своей журналистской школы или по каким-либо другим причинам — вопрос отдельный. «НГ» должна это делать. Она должна давать своим читателям максимально полную в силу наших возможностей информацию обо всем, что происходит там, где мы живем. Это наша обязанность перед читателями. Это и неизбежность для нашей газеты как коммерческого предприятия. Мы хотим, чтобы нас читали, а для того — покупали. Покупать же нас будут, предпочитая другим изданиям, только в том случае, если мы будем давать информацию, которой читатель не находит в иных местах.

Для нас не будет вопроса: а можно ли, а нужно ли, а стоит ли давать информацию о том или ином событии? А вдруг эта информация возбудит какие-либо кривотолки в обществе, будет не так понята, вызовет нездоровую реакцию? Журналисты для того и существуют в обществе, чтобы собирать информацию и доносить ее до аудитории. В этом суть профессии, за это им платят деньги. И журналисты «НГ» собираются честно отрабатывать то, что будут получать.

Вторая задача журналистики — комментирование случившегося. Казалось бы, здесь уже трудно найти что-либо новое. Все точки зрения отражены на страницах советских изданий, все мнения присутствуют. Это, конечно, так, но с одним существенным уточнением: для того, чтобы узнать о разных точках зрения на одно и то же событие, нужно прочесть разные газеты. «НГ» собирается давать на своих страницах разные мнения по одному поводу не в виде специальной рубрики, не как исключение, а как правило, то есть постоянно. У читателей нет времени, а в последнее время и денег, чтобы, купив полтора десятка изданий, выискивать на их страницах позиции противоборствующих или просто спорящих сторон. Они имеют право следить за ходом больших и малых дискуссий в обществе через ту, может быть, единственную газету, которую приобрели сегодня. «НГ» должна стать такой газетой.

Многие новые издания, возникшие в последнее время, печатают на своих полосах маленькую ремарку: «Редакция отмечает, что мнения авторов статей могут не совпадать с мнением редакции». В «НГ» не может быть напечатано таких слов. Хотя бы потому, что сама редакция не может иметь единого мнения всякий раз и по всякому поводу.

Газета обязана — и «НГ» постарается это делать — приводить в первую очередь мнения очевидцев и специалистов, но отнюдь не должна, кроме исключительных случаев, заявлять о каком-то своем едином общередакционном мнении.

Возникает вопрос: а как же тогда читатель сможет определить общее направление газеты, ее позицию в процессе нынешней политической и общественной борьбы в СССР? Ответ очевиден: отражая все мнения, мы субъективно с неизбежностью будем склоняться на чью-то сторону. От этого нельзя зарекаться, и мы не зарекаемся, ибо всё равно не получится. Но мы надеемся, что симпатии и антипатии редакции, если и когда они будут проявляться, не будут восприниматься читателями как навязывание им позиций.

Независимость «НГ» будет проявляться и в том, что мы постараемся максимально сократить разрыв между информацией о событии и комментарием к этой информации. Ни для кого не является тайной, что до сих пор большинство традиционных газет и еженедельников в той или иной степени вынуждены или привыкли учитывать резоны высшей политической власти при комментировании особо деликатных фактов. По молодости мы избавлены от традиций такого рода, а по программе газеты и не видим нужды в том, чтобы предпочитать руководящую точку зрения какой-либо иной. Для составления собственного мнения о случившемся не обязательно знать, что думает на сей счет президент или премьер-министр. Важно другое — постараться не ошибиться, а утешенье, что журналист ошибся вслед за главой государства, может оправдать его лишь в глазах этого главы, но не читателей и своих собственных.

Если случилось интересное, а тем более необычное событие, профессиональный долг журналиста — хотя бы кратко его прокомментировать. И отнюдь не столько для того, чтобы «самовыразиться», но в первую очередь для того, чтобы вписать это событие в общий контекст жизни страны, политики тех или иных партий и т. п. Когда мы пренебрегаем этой профессиональной обязанностью, то попадаем в комические ситуации. Всем памятны три недели почти абсолютного молчания центральной советской прессы после появлений весной 1988 года статьи Нины Андреевой в «Советской России». Тогда это еще хотя бы можно было оправдать пробудившимся инстинктом самосохранения в неоднозначной политической ситуации. Но чем можно оправдать несколько дней молчания в центральной советской прессе осенью этого года — после появления 25-миллионным тиражом статьи Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию?». Я объясняю это двумя причинами. Одна группа газет молчала, потому что не знала, как оценит эту статью Михаил Горбачев (и, надо признать, он проявил себя гуманистом, промедлив с обнародованием этой оценки всего четыре дня). Другая — потому, что не решалась сказать критическое слово о статье человека, чье имя является символом борьбы с советским тоталитаризмом. Ни тот, ни другой резон не должен существовать для «НГ». Ели бы «Независимая газета» в момент публикации статьи А. Солженицына уже издавалась, ее читатель на следующее же утро нашел бы на наших страницах комментарий к заметкам писателя. Независимость только от официальной власти — это не независимость, а всего лишь оппозиционность. Настоящая независимость независима и от оппозиции.

Большинство из возникающих ныне новых газет и еженедельников сразу же встает на ту или иную партийную позицию. С достаточной степенью точности можно разделить всю нынешнюю советскую прессу на три группы: прогорбачевскую, проельцинскую и антигорбачевско-антиельцинскую. Актуально и еще одно деление: прокоммунистическая пресса и антикоммунистическая. «Независимая газета» не будет примыкать ни к какому из пяти перечисленных лагерей. Уставом «НГ» в редакции запрещена деятельность организаций каких-либо политических партий, но каждый сотрудник газеты может быть членом любой демократической партии — это его личное дело.

Итак, наша независимость — в стремлении объективно и полно информировать читателей, оперативно комментировать события, нуждающиеся в комментариях, и отражать на своих страницах не узкую или широкую партийную точку зрения той или иной группы, а по возможности все существующие в обществе точки зрения без искажений, но с правом для авторов «НГ» иметь собственный взгляд на происходящее и высказывать этот взгляд. Эта наша программа банально проста и удивительно неоригинальна. Поражает лишь одно, — почему-то никто еще в советской журналистике не пожелал ее реализовать! Мы — постараемся.

21 декабря 1990 г.

 

 

МЫ ДОЛЖНЫ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ

НАЧАЛОСЬ ЯРОСТНОЕ И СИСТЕМАТИЧЕСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА только что ПОЛУЧЕННУЮ ГРАЖДАНАМИ СССР СВОБОДУ ПЕЧАТИ

 

Мы не можем этого допустить. Мы должны, обязаны сопротивляться всеми законными способами.

Я надеюсь, что народные депутаты СССР не позволят приостановить действие Закона о печати или отдельных его статей. Хотя бы из чувства самосохранения, поскольку вслед за свободами журналистов падут и парламентские свободы.

Но у аппарата есть каналы для возрождения политической цензуры и внепарламентским путем. Есть возможности «отключить» демократическую прессу от ресурсов бумаги, от типографий, большинство из которых принадлежат аппаратным структурам.

В этих условиях свободу печати в СССР могут спасти только сами журналисты, хотя и среди них уже нашлись те, кто с экрана телевизора готовит «военный переворот» в сфере гласности, прямо называет те газеты и журналы, которые ведут себя «не так». Это стыдно признавать, но это факт.

«НГ» обращается ко всем добросовестным и приверженным идеалам свободы печати и политической ответственности прессы журналистам с призывом провести совместную акцию в защиту гласности.

В первую очередь мы обращаемся персонально к главным редакторам авторитетных внутри страны и за рубежом «традиционных» изданий: газет «Известия» и «Комсомольская правда», «Литературной газеты», «Московских новостей», журнала «Огонек», еженедельника «Аргументы и факты». Да, ваши издания, безусловно, не будут закрыты после возрождения политической цензуры, как это произойдет с новыми демократическими изданиями, включая «Независимую газету». Но вас заставят вновь не только не писать то, что вы думаете, но и печатать то, что вы не думаете.

«НГ» обращается к журналистам новых демократических изданий, к работникам радио и телевидения (последние уже ощущают на себе гнет новой цензуры): мы должны сопротивляться вместе!

Однако необходима, на наш взгляд, и совместная акция протеста, которая продемонстрирует нашу солидарность. «НГ» предлагает в следующий вторник, 29 января, всем демократическим изданиям выйти с незаполненной первой полосой (еженедельники могли бы сделать то же в номере, который выйдет на следующей неделе). Если это кажется кому-то слишком экстравагантным, давайте все опубликуем в один день текст того Закона о печати, который у нас хотят отнять.

«НГ» готова обсудить и иные варианты этой акции солидарности и протеста.

22 января 1991 г.

 

 

ОБРАЩЕНИЕ К СВОБОДНЫМ ЖУРНАЛИСТАМ МИРА

 

Первое, что сделали люди, совершившие государственный переворот в СССР и свергшие Президента СССР Михаила Горбачева, — запретили выход в Москве всех демократических газет, а также газет, не находящихся под контролем КПСС. Свобода информации — единственное существенное достижение перестройки во внутренней политике — была ликвидирована первой. Это есть ответ на вопрос о значении и смысле событий, происходящих в СССР.

Мы, журналисты «Независимой газеты», с сегодняшнего дня запрещенной, собираем информацию со всей страны, но не имеем возможности передавать ее жителям СССР. Мы сравниваем эту информацию с тем, что передает советское телевидение и печатают официальные газеты. Вывод: страна вернулась к временам до 1985 года.

Мы готовы были бы поверить в благие намерения тех, кто провозгласил свою власть в стране, если бы они позволили нам честно исполнять свой профессиональный долг — писать и передавать правду, всю правду, ничего, кроме правды. Сегодня этого уже нет. Мало, почти нет надежд, что такая возможность появится у нас завтра. В этой связи нам остается только одно — собирать всю информацию о происходящих событиях. Мы отрезаны от типографий, от микрофонов и эфира. Но мы остаемся на своих рабочих местах. До каких пор? До тех, пока у нас хватит сил, а они невелики, а главное — это только перья, только пишущие машинки. Стоит отрезать линию телефонной связи, и мы останемся практически бессильными в выполнении своего журналистского долга.

Я, главный редактор «Независимой газеты», газеты, рожденной отмененным теперь фактически Законом о печати, обращаюсь к известным и неизвестным мне свободным журналистам мира: в вашей поддержке нуждаемся не мы, а через нас — нарождающаяся в СССР демократия.

Вы сами способны избрать формы и методы этой поддержки. Но помните: как только замолчат честные советские журналисты, перестройке действительно настанет конец.

Я призываю вас к мощной международной акции в поддержку свободных советских журналистов. Вы часто бывали в нашей редакции, вы знаете, ради чего и в каких условиях работали мы. Я надеюсь, вы верите нам, «Независимой газете», всей свободной советской прессе. Мы тревожимся не только и не столько о себе, мы тревожимся о демократии в стране и мире. Либо вы будете с нами, либо вы будете с теми, кто служит чему угодно, но только не свободе прессы, слова и информации. Следовательно — не демократии.

Мы верим в вас и в себя. Мы будем вместе.

Виталий Третьяков, главный редактор «Независимой газеты»

Москва, 19 августа 1991 г.

 

 

«ГРАБЬ НАГРАБЛЕННОЕ!»

Этот большевистский лозунг, не произносимый вслух, витает сейчас в воздухе. В результате его реализации может погибнуть новая независимая пресса. Главный редактор «НГ» обращается к президенту России и мэру Москвы.

 

Революционный хаос, царящий сейчас в СССР, опасен во многих отношениях. В том числе он опасен и для только что народившейся настоящей свободы печати.

Совершенно очевидны признаки того, что традиционные советские демократические газеты и еженедельники, в той или иной степени (теперь) независимые, а также являющиеся органами новой власти, печатавшиеся на типографской базе КПСС под контролем хоть и ослабленной, но внешней и внутренней цензуры, желают разделить эту типографскую базу между собой, оставив «объедки» для действительно независимых изданий, родившихся в последние месяцы. Желание вполне «объяснимое» — наступил период жесткой конкуренции между различными органами демократической печати. Тем более что путч лишь на три дня прервал подписную кампанию в стране.

Редакции традиционных изданий уже находятся в помещениях издательских комплексов бывшей КПСС (они там находились всегда), рядом с типографиями. Складывается парадоксальная ситуация — независимая пресса может погибнуть в результате... победы над путчистами и ликвидации КПСС. Эта угроза серьезная. Если она реализуется, свобода печати в России вновь превратится лишь в гласность, контролируемую теперь традиционными демократическими изданиями.

В этих условиях, зная о реальных фактах попыток дележа «между собой» типографского наследства КПСС, я обращаюсь к президенту России Борису Ельцину и мэру Москвы Гавриилу Попову с предложением законодательным путем гарантировать свободу конкуренции, а следовательно, и свободу печати в республике и ее столице. Если такового не случится, у меня нет сомнения, что традиционные издания сумеют получить лучшие условия, сроки выпуска, возможности экспедирования и распространения, льготы на приобретение бумаги и т. п. За счет личных контактов между руководителями традиционных газет, журналов, типографий, радио- и телестанций все они получат более широкие, чем независимая пресса, возможности рекламирования друг друга. Вообще-то говоря, всё это называется просто — недобросовестная конкуренция, ведущая к одному — возникновению нового монополизма в средствах массовой информации.

Я предлагаю не национализировать, а акционировать крупнейшие издательские комплексы Москвы. Акционерами должны стать читатели, то есть частные лица. Контрольный пакет акций не должен находиться в руках какого-либо одного издания, правительства или ведомства, сколь бы велики ни были их демократические заслуги. Контроль за акционированием должен осуществляться группой редакторов изданий, представляющих все законно существующие газеты и журналы разных политических направлений, вплоть до коммунистических. В эту группу должны войти представители как традиционных, так и новых изданий вне зависимости от нынешнего тиража, определенного подпиской прошлого года, когда новой демократической прессы практически не существовало. Договоры на типографские услуги должны составляться на основе результатов подписки и предполагать возможность беспрепятственного (но на коммерческих условиях) наращивания тиража тех изданий, которые пользуются популярностью у читателей, и снижения тиража непопулярных изданий. Таким же образом необходимо подойти к распределению служебных помещений в типографиях и наборных комплексах, если только они не принадлежат на законных основаниях какому-либо одному изданию.

«НГ» будет всеми доступными ей законными методами бороться с новой монополией на рынке информации страны. Мы отстоим и нашу независимость, и независимость других изданий. Даже от демократов.

31 августа 1991 г.

 

 

ГРЯЗНОЕ ДЕЛО – НЕХИТРОЕ

Но СТАЛО ОЧЕНЬ ПОПУЛЯРНЫМ и, К СОЖАЛЕНИЮ, БЕЗНАКАЗАННЫМ

 

Уже сформировались клан изданий и стая журналистов, которые пытаются сделать себе имя на обливании грязью коллег. Это стало такой же нормой московской журналистики, как грязь на улицах — нормой московского городского хозяйства.

К сожалению, нормой стало и молчание всех, кто сам не практикуется в подобных писаниях, когда очередная порция грязи или лжи выливается на чью-либо репутацию. Исключения не просто редки, они редчайши. Аргументы известны (и удобны): 1) и так ясно, что это ложь; 2) но все же знают, что он (она) — больной человек; 3) с ним (ней) связываться — себя не уважать. Но на самом деле причина од-на — страх. Так зло оказывается безнаказанным не только в юридическом, но и в моральном смысле.

Привычное и как бы уже приличное в «своем», «домашнем» кругу, похоже, теперь переносится и на корпус иностранных журналистов, работающих в Москве.

Во втором номере еженедельника «Столица» опубликован беспомощный, но грязный опус неизвестного мне Владимира Воронова, цель которого — дискредитировать доброе имя и профессиональную честь корреспондента газеты «Ла Стампа» в Москве Джульетта Кьезы.

Содержание опуса доказывает только одно: его автор не только не знает, но даже не понимает, что он пишет. Делая вид, что он раскрывает какие-то суперсекреты взаимоотношений ЦК КПСС, КГБ, Красного Креста и журналистов зарубежных коммунистических газет во времена СССР, В. Воронов не-сет ахинею, демонстрируя лишь свою некомпетентность, непонимание различий между, например, итальянской и болгарской компартиями в тот период, незнание практики обмена журналистами коммунистических газет между СССР и другими странами, где легально существовали компартии. Более того, даже о том, что такое инвалютный рубль в Советском Союзе, человек, взявшийся судить о «кознях» то ли КГБ через Кьезу, то ли Кьезы через КГБ, не представляет.

Но еще меньше (если меньше вообще возможно) В. Воронов представляет себе, что писал и пишет Джульетто Кьеза — один из самых авторитетных знатоков советской и российской жизни среди западных журналистов вообще. Написать, что Кьеза «доказывает, какие мерзавцы эти русские», может только человек, не умеющий читать не то что по-итальянски, но и по-русски.

Конечно, грязное дело — нехитрое. Для этого не нужно ни большого ума, ни даже микроскопической капли совести. И здесь у меня нет вопросов. Вопрос в другом: почему мы все, честные московские журналисты, российские и иностранные, всё время молчим?

Я пристрастен: Джульетто Кьеза мне друг. Но истина от этого не становится менее дорогой: галиматья и ложь, перемешанные в статье о нем из еженедельника «Столица», бросают вызов всем честным журналистам Москвы. Поэтому я и говорю им: не молчите!

15 января 1994 г.

 

 

УБИЙСТВО ВЛАДИСЛАВА ЛИСТЬЕВА

ТЕПЕРЬ В РОССИИ ВОЗМОЖНО ВСЁ

 

Это уже не шутки. То есть это давно уже не шутки, но готовность убить человека такой известности, с неминуемым грандиозным общенациональным резонансом, с обязательным, при любых преградах, широкомасштабным расследованием ясно демонстрирует: в дело пошли либо очень большие деньги, либо очень большая власть (пусть и негласная), либо и то, и другое вместе.

Владислав Листьев стал героем лучшей своей передачи, сценарий которой, однако, написал не он. Передачи под названием «Всякий, кто стоит на нашем пути, умрет».

У Владислава Листьева было очень много друзей, во всяком случае тех, кто может себя к ним причислять. Он был очень открыт внешне, бесконфликтен и обаятелен в повседневной, не касающейся работы жизни.

Мы не были, наверное, друзьями, хотя с Владом трудно было не почувствовать себя другом. Хотя бы потому, что он очень любил более или менее знакомых ему людей называть уменьшительно-ласкательным вариантом имени.

Мы познакомились в 1989 году в Италии, на Сицилии, оказавшись вместе на одной журналистской конференции. Дело было зимой (нашей), но как-то ночью Влад собрался-таки искупаться в Средиземном море, долго уговаривал меня присоединиться, не добившись своего, сказал: «А я все-таки полезу, когда еще представится такая возможность». Несколько вечеров подряд допоздна мы гуляли по Трапани, одному из главных городов сицилийской мафии. Всё было чинно и благородно — ни одного мафиози мы так и не встретили.

В Риме провели целый день, шляясь по городу. Забрели, естественно, в Колизей. Походя обратили внимание на группу туристов, которым гид по-русски рассказывал что-то приличествующее данному месту. Через несколько секунд нас настигла толпа днепропетровских (кажется) женщин, которые, забыв о гладиаторах, набросились на Влада. Он раздал некоторое количество автографов, но улизнуть нам удалось довольно быстро. Правда, на углу соседней улицы нас окружила еще одна кучка советских женщин. Я сказал, что, слава богу, мы с ним гуляем не по Москве. Он не только присоединился к этому мнению, но и искренне посокрушался по поводу странности человеческих пристрастий, предпочитающих его римским музеям и развалинам.

Он был очень азартен. В азарте иногда безрассуден (на что жаловался мне сам и в чем однажды я мог убедиться воочию). Абсолютно лишен тщеславия в его звездном варианте. Но неравнодушен к профессиональному успеху.

В Москве мы встречались нерегулярно, по большей части случайно. И каждый раз он уже начинал какое-то новое дело, отдав налаженное своему преемнику. Вот это удивительно: большинство телеведущих эксплуатируют свою программу бесконечно. Для Листьева жажда нового (здесь он был более чем тщеславен) всегда превосходила удовольствие от достигнутого. Он был абсолютно не жаден профессионально (да и человечески), но в последние годы, ощутив себя (после успеха «Взгляда», суперуспеха «Поля чудес», успеха «Темы») профессионалом в полной мере, начал замышлять совсем уж что-то грандиозное, что не может сделать никто, кроме него. Поэтому, я думаю, он согласился и на такую опасную, как оказалось, авантюру: возглавить реальный механизм трансформации первого канала в то, чего еще не было на нашем телевидении.

Думаю, именно азарт помешал ему трезво оценить ту роковую грань, через которую он перешел, вступив в борьбу со старой монополией, усиленной новыми деньгами. Это сейчас привычно уже и, по существу, верно называют в России итальянским словом «мафия». Он, конечно, знал, что это такое. Но гордость и вера в собственную звезду, видимо, помешали ему обзавестись привычными теперь охранниками. Почему банки — учредители Общественного телевидения, вернее их руководители, не позаботились о своем гендиректоре, загадка.

Я не знаю людей, которые бы не любили Листьева. А кроме того, в стране почти не было персонажей, равных ему по популярности. Поэтому, повторяю, эффект убийства не мог не прогнозироваться его заказчиками как максимальный.

Что же мы имеем в итоге, кроме гибели молодого, очень талантливого, очень известного журналиста, трагедии его семьи, горя его близких, его молодой прелестной жены?

Мы имеем полный и окончательный диагноз состояния дел в нашей стране или, если хотите, итог политических и экономических реформ последних трех лет.

Сила превыше всего. Сила — это либо власть, либо деньги и собственность, либо оружие. У простых людей нет ни власти, ни собственности, ни оружия. Следовательно, они бессильны. Убийство Листьева — это квинтэссенция реального, а не пропагандистского итога реформ: ничто, кроме власти, оружия или денег, не гарантирует не то что каких-то там прав и свобод, но даже и жизнь любого человека в сегодняшней России. Но и власть, и собственность, и оружие практически нельзя получить честным путем, а тем более — честно отобрать хотя бы часть того или другого у тех, кто уже всем этим обзавелся.

Государственная машина построена так, чтобы в лучшем случае охранять самое себя и особенно ее высших чиновников. С криминальной средой она делит власть, собственность и оружие. Экономическая и политическая гражданская война, начавшаяся в 1991 году, подошла к завершающей стадии — переходу в горячую гражданскую войну, жертвой которой падет гражданское общество. Режим бездарен, жесток и страшен, но страшен только народу, ибо уголовный мир его не боится, а во многом уже и поглотил этот режим. Никто из ныне находящихся у власти не может решить в интересах общества и страны эту проблему. Они лишь способны развязать большой террор, пытаясь с его помощью выиграть решающую схватку с преступностью.

Именно потому, что Влад Листьев был через свой телевизионный успех близок десяткам миллионов жителей России, его смерть значит даже больше, чем расстрел Белого дома и Чечня. Все карты сданы. Все ставки сделаны. Либо кто-то в политике и государственном аппарате осмелится заключить союз с нормальным обществом против официальной и неофициальной преступности, либо игра уже сыграна. Тот, кто сидит в Кремле, уже не управляет Россией. Он лишь переставляет фишки, обеспечивающие ему, в отличие от Листьева, существование.

Аналогия с 1 декабря 1934 года лежит на поверхности. Но нас, безусловно, ждут еще более страшные события.

Влад Листьев, внешне символизировавший как бы успех реформ, как бы открывшиеся новые возможности для людей активных и талантливых, убит в доказательство того, что нет ни успеха, ни реформ, ни демократии. Если наиболее твердолобым потребуются еще доказательства, то последуют и они. А умным, кажется, и нынешних достаточно с лихвой.

Спасибо тебе, Влад. Тебя любили и будут любить все. Но если ты своей смертью дал нам последний шанс, а мы им не воспользуемся, то, значит, твои убийцы взяли уже не только «Останкино», но и Кремль.

3 марта 1995 г.

 

 

СЛУЧАЙ Г-НА МИНКИНА

ЖУРНАЛИСТА «МК» ДОЛЖНЫ ЗАЩИТИТЬ ВЫСШИЕ ДОЛЖНОСТНЫЕ ЛИЦА ГОСУДАРСТВА

 

Ночное нападение на квартиру журналиста газеты «Московский комсомолец» г-на Минкина и ее хозяев не может быть отнесено к разряду обычной криминальной хроники. В силу ряда обстоятельств г-н Минкин является в глазах многих, и прежде всего — миллионов читателей «МК», образцом журналистской смелости и бескомпромиссности. Можно долго и бесполезно (с точки зрения выяснения истины) спорить, правы или не правы эти миллионы. Факт остается фактом, а образец — образцом, следовательно — политическим явлением (ибо г-н Минкин работает в сфере политической журналистики), явлением, с которым нельзя не считаться всем, кто официально политикой занимается.

Столь же непреложен и другой факт, характерный для всех стран, где свобода слова является нормой жизни: любое нападение на популярного политического журналиста, как бы ни относиться к нему лично и к его статьям, рассматривается обществом как непосредственная угроза существованию свободы печати, если только правоохранительные органы быстро и аргументированно (с точки зрения закона) не докажут, что конкретный случай такого рода не связан с журналистской деятельностью пострадавшего. Причем доказываться должно не то, что «это не политика», а то, что у данного преступления есть конкретные мотивы, которые никак и ни в каком случае не могут быть истолкованы как политические.

До тех пор, пока это не будет делаться, общество в целом, а политики и работники СМИ в частности не могут быть спокойными и равнодушными наблюдателями. Случай г-на Минкина в полной мере и без малейших изъятий подпадает под это правило.

Следовательно, до тех пор, пока участники и вдохновители нападения на г-на Минкина не будут найдены, общественность имеет полное право предполагать худшее, а именно, что это политический заказ.

Кто прежде всего заинтересован в том, чтобы тень подозрения не пала на него? Конечно же, те честные политики, которые подвергались критике (обличениям, разоблачениям) со стороны объекта нападения.

В силу вышеизложенного (являющегося набором трюизмов), а также с учетом приближающихся президентских выборов и судебных процессов, в которых г-н Минкин участвует в качестве журналиста, могу без всякой претензии на оригинальность дать совет некоторым должностным лицам государства (а именно: президенту, министру обороны, директору ФСБ, министру внутренних дел) обеспечить силою подведомственных им служб физическую охрану г-на Минкина по крайней мере до 16 июня с. г. <...>.

22 февраля 1996 г.

 

 

О «ДЕМОКРАТИЧЕСКОМ» ЛОЗУНГЕ ПОРАЖЕНИЯ СОБСТВЕННОЙ АРМИИ И СОБСТВЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА (1)

МИФОЛОГИЯ ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ И ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ В РОССИИ

 

Российское общественное мнение, во всяком случае в лице тех, кто его представляет (или озвучивает, как сейчас говорят), по вопросу о чеченском кризисе и способах выхода из него совершенно дезориентировано. И это нетрудно подтвердить тем набором лозунгов, которые звучат со всех демократических трибун, а особенно — фактическим смыслом этих лозунгов.

По сути, единственно бесспорный лозунг «Войну надо остановить» всё чаще и чаще расшифровывается прогрессивной российской общественностью как следующая система подлозунгов и утверждений:

• вывести все федеральные войска из Чечни (не говоря, правда, на какой именно рубеж);

• предоставить народу Чечни право самоопределения вплоть до отделения от России (кого включает этот «народ» и о какой территориально Чечне идет речь, не уточняется);

• безумные, бездарные и преступные генералы (определение «российские» не приводится, но ясно, что говорят так не о чеченцах) убивают и мирных жителей (чеченцев и русских), и собственных солдат; напротив, умные (и в психиатрическом, и в интеллектуальном смысле) и гуманные чеченские полевые командиры и их военно-политические руководители мало того, что борются за святое дело независимости Чечни, так еще попутно и спасают от ужасов войны мирных жителей (всех национальностей) и крайне деликатны в отношении захваченных в плен российских солдат;

• России эта война невыгодна ни экономически, ни политически, а, следовательно, выход из нее под любым предлогом и на любых условиях — благо;

• выгодна же эта война только «партии войны» в Москве (но не в Чечне), теневым и преступным российским группировкам, если и связанным с чеченцами, то, скорее, с теми, кто окружает ставленника Кремля Завгаева;

• Российское государство руками российской армии и внутренних войск проводит политику гено-цида чеченского народа.

Если принять всю эту систему утверждений и подлозунгов за чистую монету, то совершенно справедливый и, повторяю, бесспорный для любого нормального человека генеральный лозунг «Прекратить войну в Чечне!» в нынешних условиях легко трансформируется в лозунг «поражения собственной армии и собственного правительства» в этой войне. Причем те, кто доходит до прямого или почти прямого артикулирования этого лозунга, делают два существенных уточнения: во-первых, не только российские генералы, но и российское правительство (по крайней мере, в отношении Чечни) бездарно, а следовательно, не заслуживает лучшей участи; во-вторых, поражение российской армии и российского правительства в Чечне не будет поражением России.

Оспаривать первое уточнение (насчет бездарности правительства) я не стану за абсолютной невозможностью как-либо опровергнуть его, а вот всё остальное — на мой взгляд — является не только порочной, но и опасной мифологией, развившейся в наших головах, конечно же, не столько благодаря мастерству г-на Удугова, дифирамбы которому уже пропели публично все российские военачальники (что, с их стороны, не что иное, как глупость и безответственность), сколько благодаря неоднозначности истории и нынешнего положения российско-чеченского политического и военного противостояния.

Сейчас, когда чеченская война действительно достигла максимума негативного политического влияния на события в Москве и России в целом (для меня шокирующим стало вчерашнее утверждение г-на Черномырдина о «политической стабильности в стране»), когда президент страны, очевидно, не может или не хочет брать на себя ответственность за решение этой проблемы и вообще неизвестно, в какой форме дееспособности находится, когда соответственно все нижестоящие чиновники думают о том, во что выльется для них лично обострение кризиса не в Чечне, а в Москве, стоит подробно разобраться во всей очерченной мною мифологии, ибо ее развитие в практические действия явно представляет угрозу не для правительства России, что меня, например, мало волнует, а для армии, страны и общества. <...>

23 августа 1996 г.

 

О «ДЕМОКРАТИЧЕСКОМ ПОРАЖЕНЧЕСТВЕ» (9)

ШУТКИ В СТОРОНУ — ОТ ПРЯМОГО ОТВЕТА НЕ УЙТИ

 

Да, российское общество не хотело этой войны. Да, российские генералы не были на высоте во всем, что касается заботы о собственном солдате (что, впрочем, дало им для этого правительство?). Да, воровство в армии и в стране (включая Чечню), падение морали и нищета достигли такого предела, что незазорным стало загнать своему военному противнику партию боеприпасов. Но ведь это неизбежно, если Россию рушили руки самих российских политиков.

Но даже в этих условиях нормальный гражданин не может и не должен никогда требовать поражения своей армии (если только она не уничтожает непосредственно и целенаправленно именно мирное население противоборствующей стороны). Он не должен выступать за поражение своего правительства, даже если оно полностью безответственно по отношению к армии и в чем-то виновно в создании условий или развязывании самой войны. Ибо с того момента, как армия вступила в первый бой, правительство — самое бездарное — олицетворяет для армии страну, родину, общество. А вот требовать смещения, отставки всех своих бездарных политиков оптом и в розницу — президента, премьера, членов Кабинета, военных и силовых министров, проворовавшихся генералов — и добиваться замены их на людей, которые смогут решить проблему политически, вывести страну из войны без материальных, территориальных, моральных потерь, можно, нужно и должно.

В этом, собственно, и вся разница, определяющая политическую и человеческую аморальность якобы демократического лозунга «поражения собственной армии и собственного правительства» в чеченской войне. Иной подход есть просто соучастие в убийстве солдат своей страны. И он тоже может быть чьей-либо принципиальной позицией. Но тогда, во-первых, эту позицию нужно защищать, встав в ряды воюющих по другую от своих солдат линию фронта, а во-вторых, не стоит рассчитывать, что в следующий раз, когда вооруженный враг твоей армии покажется врагом и тебе самому, эта армия станет защищать тебя и твою семью. У армии тоже есть коллективная память.

В ближайшие недели, если вооруженный конфликт, будем надеяться, не возобновится, мы увидим наметки того, каким реально независимым соседом России может стать Чечня сама по себе и какие негативные последствия из перечисленных мною в одной из предыдущих статей могут начать реализовываться. И скоро всем нам — только не надо сваливать решение этой проблемы на чеченцев, даже таких цивилизованных, как Масхадов, — и предстоит сделать выбор: да или нет. Никаких «да-да-нет-да» здесь не получится. Эти игрушки придется оставить для внутренней борьбы за власть. Речь пойдет о судьбе России. Либо «да» — с ответственностью за последствия. Либо «нет» — с тем же самым. Будем колебаться, отвечать многословно — определенный ответ всё равно найдется. Правда, дадим его уже не мы. И необязательно чеченцы. Могут дать и в Москве, но не мы — не общество. Или даже не в Москве и не в Грозном. Неужели не ясно: либо этот ответ даст Россия, либо дадут за нее. А если часть России не подчинится этому решению? Шутки в сторону, господа! Или вы ждете, когда вам отчеркнут коридор по двум параллелям, по которому позволят летать российским самолетам? Думаете, кого-то пугает ваша кнопка? Ведь все знают, что русские действительно гуманисты: они всё равно на нее никогда не нажмут. Они умеют долбать лишь своих — преимущественно простых граждан. И преимущественно этим занимаются наши политики — гуманисты по отношению ко всем, кроме своего народа.

Возможно, дальнейший распад России — веяние времени, неумолимых законов истории или еще чего-либо объективного. Но выбор всё равно есть: либо ты лично подталкиваешь Россию по этому пути в спину, либо взираешь равнодушно, либо сопротивляешься этому хотя бы политически. Вот и вся моральная проблема в оценке лозунга «поражения собственной армии и собственного правительства» в Чечне. И хитрыми афоризмами типа «освободив других, мы сами станем свободней» ничего не добьешься. Многих уже освободили. Результат? Освободим наконец себя, а затем займемся чужой свободой. Когда-нибудь Россия займется этим?

9 октября 1996 г.

 

«ИТОГИ» ПЯТИ ЛЕТ В «ЗЕРКАЛЕ» «ВРЕМЕНИ»

КАК ЕВГЕНИЙ КИСЕЛЕВ ВОШЕЛ В ЧИСЛО 100 НАИБОЛЕЕ ВЛИЯТЕЛЬНЫХ ПОЛИТИКОВ РОССИИ

 

Один очень известный в политической Москве человек утверждает, что я не люблю НТВ. Он, как всегда, не прав, а в НТВ мне крайне не нравится лишь то, как скоро эта телекомпания публично отреклась от первородной расшифровки первой буквы своей аббревиатуры — Независимое ТВ. Возможно, это чисто вкусовое — с моей стороны. Возможно, это давно прошедшее для самой НТВ: ранее независимое от власти, теперь претендует всего лишь на собственное инобытие в этой власти. Так сказать, не официальный Кремль, а лучшие его помыслы. Или — будущий Кремль. Кремль завтра. Ясно, впрочем, что ни в коем случае НТВ не хочет быть Охотным рядом или каким-нибудь там Конституционным судом. Политический снобизм НТВ очевиден.

Наиболее снобистской передачей НТВ до сих пор остаются «Итоги», передача, которой 5 января стукнуло пять лет.

Снобизм «Итогов» с годами только увеличился, что, впрочем, объясняется прежде всего тем, что долгое время программа Евгения Киселева оставалась единственной на телевидении России политико-аналитической передачей, не только регулярно выходящей в эфир, но и регулярно дающей альтернативные (власти) точки зрения, включая даже и мнение демократической оппозиции, ибо представление малой толики коммунистических идей и лозунгов с их последующим разоблачением давно уже не является политической доблестью в наших электронных СМИ. Появление реальных конкурентов — сначала «Зеркала» Сванидзе, а затем и аналитического «Времени» Доренко, к сожалению, не придало «Итогам» нового дыхания, а лишь сделало более очевидными ранее малозаметные непрофессионалам или людям несведущим их слабости. Но у кого из нас нет слабостей? Пусть тот бросит камень в Евгения Киселева. Я бросать не буду. И не столько потому, что эта статья пишется как юбилейная, но и потому, что я по-прежнему (но, конечно, не так, как четыре или три года назад) люблю и уважаю эту передачу, ибо она больше любых других на нашем ТВ дает мне дополнительную пищу для размышления. Правда, не всегда такого, в русло которого хотел бы направить своих зрителей сам Евгений Киселев.

Временами, в прошлом году особенно, «Итоги» становились уж слишком ангажированными. И даже снобизм не помогал скрывать это. Но лично для меня очевидно, что внешне более рафинированный и изящнее выражающийся Николай Сванидзе — непримиримый антикоммунист, не желающий пожертвовать своими идеологическими комплексами даже ради профессиональной (для политического аналитика) обязанности создавать хотя бы видимость беспристрастности. Евгений Киселев (и его «Итоги» соответственно) тоже не любит коммунистов, но все-таки не носит (чаще всего) эту нелюбовь вместо галстука в эфире. Сергей Доренко с его «Временем» вообще не антикоммунист, что несколько предпочтительнее для телеобозревателя (как, естественно, и вообще отсутствие всяких «анти»), но, конечно, агитатор, даже чрезмерно бравирующий (как Троцкий!) своим актерским искусством вообще и мимикой в частности. Для тех, кто профессионально анализирует политику, это слишком, хотя для большинства телезрителей, безусловно, Доренко-Троцкий (ну пусть Луначарский) через год-полтора обойдет Киселева по рейтингу.

Кстати, о рейтинге. Не помню уже, когда и по какой причине мы с социологами включили Евгения Киселева в предварительный список для опроса «100 наиболее влиятельных политиков России». Он сразу же в нем прижился, а вскоре и занял там крайне видное место (в верхней половине). Забавно, что долгое время, отвечая в своих интервью на вопрос об этом рейтинге, Евгений Киселев открещивался от звания политика (в последнее время перестал), хотя профессионалам было очевидно, что некоторые передачи «Итогов» задумывались как политические события и — вот где профессиональная удача — получались таковыми. В этом, собственно, и секрет успеха «Итогов» (и их исключительность) — другим передачам и телеведущим с такой регулярностью это никогда не удавалось. «Итоги», безусловно, остаются до сих пор наиболее сильно влияющей на текущую политику России телепередачей. Это раз.

Два — это передача-первопроходец, она открыла путь другим.

Три — несмотря на очевидные недостатки, ее до сих пор никто не может превзойти, хотя теоретически очень легко описать, как это можно сделать.

В сумме — это очень много. Успех «Итогов» — заслуженный успех. И их пятилетний юбилей — достойная быть отмеченной дата.

Пожелать можно лишь одно — суметь превзойти себя, пока этого не сделали другие.

Будучи в силу ряда обстоятельств знаком с некоторыми скрытыми от глаз большинства деталями тележизни, я бы хотел непременно отметить профессиональный труд всех тех, кто делал эти пять лет «Итоги с Евгением Киселевым» вместе с ним, оставаясь в тени телезвезды.

11 января 1997 г.

 

 

СВОБОДА ПЕЧАТИ СВЯЩЕННА

ИСКЛЮЧЕНИЙ, КРОМЕ ЗАКОННЫХ, НЕТ, ЕСЛИ ДАЖЕ ОНА ЗАЩИЩАЕТ ТОГО, КТО ВЫЗЫВАЕТ СОМНЕНИЯ

 

Не хочется писать этот текст, а нужно.

Не хочется называть эту фамилию, а придется, хотя бы однажды. Фамилия — Хинштейн.

Удивление, высказываемое некоторыми, почему журналистская корпорация в своей массе, или «коллеги», как выражаются удивляющиеся, не выступают в защиту данного субъекта, думаю, не вполне искренне.

Во-первых, многие члены журналистской корпорации по понятным причинам не считают данного человека своим коллегой.

Во-вторых, если он, даже вопреки очевидности, журналистом является, ливший грязь на коллег не может и не должен рассчитывать не только на их защиту, но даже и на сочувствие.

В-третьих, в данном случае многие бы воспользовались формулой, как утверждают, предложенной Иосифом Бродским: если он против колхозов, то тогда я за колхозы.

Вот почему «Независимая газета», ее журналистский коллектив — и это наше согласованное решение — не будут участвовать ни в каких акциях, направленных на защиту или даже поддержку данного субъекта.

Вместе с тем я хотел бы от имени «НГ» в целом и своего в частности заявить:

• ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ТОТ ИЛИ ИНОЙ ЧЕЛОВЕК СЧИТАЕТСЯ, ХОТЯ БЫ ПО ФОРМАЛЬНЫМ ПРИЗНАКАМ, ЧЛЕНОМ ЖУРНАЛИСТСКОЙ КОРПОРАЦИИ, ТО ЕСТЬ ЖУРНАЛИСТОМ, ЛЮБЫЕ АКЦИИ ВЛАСТНЫХ ИЛИ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ, НАПРАВЛЕННЫЕ НА КАКОЕ-ЛИБО ОГРАНИЧЕНИЕ ЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, НЕДОПУСТИМЫ В ОБЩЕСТВЕ, ЯВЛЯЮЩЕМСЯ И СЧИТАЮЩЕМ СЕБЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКИМ;

• тем более недопустимы и по сути незаконны любые репрессивные и внесудебные действия против журналиста, особенно если они связаны с исполнением им его профессиональных обязанностей;

• нельзя признать серьезным оправданием таких репрессивных акций и даже угрозы их использования (психологическое давление) тот факт, что сам журналист в своей профессиональной или якобы профессиональной, но кажущейся таковой обществу деятельности нарушал очевидные и не столь очевидные нормы как профессиональной, так и человеческой этики или даже более того. По понятным причинам в данном случае мы не собираемся подсказывать властным и правоохранительным органам, как можно и нужно действовать. Ограничимся лишь тем, что сошлемся на существование в демократических обществах, включая Россию, двух таких фундаментальных институтов, как Закон и Суд;

• в силу вышеизложенного нашим глубоким убеждением является то, что даже кажущаяся пригодность данного субъекта для проведения против него репрессивных мер или психологического давления не меняет абсолютной непригодности и злокачественности и по сути, и по форме таких мер и такого давления, как направленных на ограничение, а возможно, и на пресечение свободы прессы и свободы выполнения журналистами их профессионального долга;

• мы категорически протестуем против любых — как удачных по выбору объекта, так и неудачных — попыток ограничения свободы печати и именно с этих позиций будем воспринимать и доносить до общественности дальнейшее развитие событий вообще и данного случая в частности.

Мы заранее отвергаем любую интерпретацию нашей позиции, с какой бы стороны эта интерпретация ни исходила, в любом ином смысле кроме того, который заложен в эту позицию нами, журналистами «НГ».

27 января 2000 г.

 

 

О ДЕЛЕ БАБИЦКОГО

ЕСЛИ О НЕМ ГОВОРИТЬ, ТО ВСЮ ПРАВДУ,

А НЕ ТОЛЬКО ТУ ЧАСТЬ, ЧТО ВЫГОДНА «СВОБОДЕ»

 

Пора высказаться об истории Андрея Бабицкого.

Я бы даже сказал — пора высказаться об этом честно.

Почти всё, что я читал и слышал об этом до сих пор, то, что исходит из журналистских кругов и представляется сейчас как мнение всех журналистов, почему-то (мне, впрочем, ясно, почему) освещает лишь одну сторону событий, очевидно, намеренно оставляя в тени другую.

Я не знаю лично Бабицкого, не испытываю к нему ни неприязни, ни симпатии. Я не слышал его репортажей по «Свободе», но знаком с их содержанием. Я абсолютно нейтрален и, не побоюсь этого определения применительно к себе самому, абсолютно объективен в данном случае.

Чего не могу сказать о других (не всех, разумеется), кто защищает сейчас Бабицкого, нападая на российские органы власти и силовые структуры. То есть на российские власти и силовые структуры они нападают справедливо, но только почему-то:

• не говорят всей правды;

• чрезвычайно упрощают проблему;

• не упоминают о собственной ответственности за случившееся;

• используют марку всего журналистского сообщества России для проведения только своей позиции.

 

Ответственность российских властей

На мой взгляд, все последние события, связанные с Бабицким, являются спецоперацией российских спецслужб. Хотя, быть может, не только российских.

Какие претензии и насколько справедливые, а тем более доказательные для следствия и суда имеют российские спецслужбы к Бабицкому, мне неизвестно. Ясно, что юридически, видимо, в этом смысле их позиция уязвима.

Не менее ясно, что информационное прикрытие этой спецоперации сделано очень плохо, что поставило Россию под очередной удар не только зарубежных критиков, но и критики внутри страны. Самое печальное — критики со стороны журналистов, хотя и не всегда добросовестной.

Очевидно, что Бабицкий наказан за содержание и тональность своих материалов, а точнее говоря, если называть вещи своими именами, — за пропагандистскую поддержку чеченских боевиков во время силовой операции против них федеральных войск, фактически — во время войны. Российские силовые структуры и спецслужбы рассматривают (и имеют для этого основания политические и моральные, но, возможно, не юридические) Бабицкого как человека, работавшего, вольно или невольно, на вражескую сторону в эфире зарубежной радиостанции, вещающей на территорию России и с территории России. При этом они исходят из того, что Бабицкий — гражданин России, а не иностранец, что в данном случае, согласитесь, не одно и то же.

Именно потому, что Бабицкий — гражданин России, работа которого на вражескую сторону не доказана пока ни следствием, ни судом, я считаю его обмен на российских солдат 1) незаконным; 2) аморальным; 3) политически безответственным по отношению к интересам России.

Это правда. Но только одна часть правды.

 

Ответственность «Свободы»

Неправда, когда в многочисленных устных и письменных заявлениях по поводу Бабицкого говорят: «Российский журналист Андрей Бабицкий».

Правда иная: российский гражданин и журналист зарубежной радиостанции, то есть зарубежный (по юридическому статусу) журналист Бабицкий.

Это существенная разница. Более того — принципиальная.

Далее я буду ставить вопросы, те вопросы, которые почему-то до сих пор никто не ставил.

Эти вопросы возникают и сами по себе, и в связи с агрессивно-наступательной позицией радио-станции «Свобода», позицией, выдаваемой сейчас за общежурналистскую, но имеющей, на мой взгляд, под собой как минимум три равнозначных основания:

• забота о судьбе своего журналиста;

• снятие ответственности с себя;

• обслуживание политической линии госдепартамента США по отношению к России по этому вопросу конкретно и по ситуации с Чечней в целом.

Вопрос первый. Оформлялась ли официально командировка Андрея Бабицкого на последнюю поездку в Чечню, или он поехал туда по собственной инициативе как фактически частное лицо?

Вопрос второй. С какими документами корреспондент радиостанции «Свобода» должен по правилам этой радиостанции посещать различные точки России, если он находится в служебной командировке? Были ли эти документы у Бабицкого?

Вопрос третий. Разрешалась ли, а если да, то кем, корреспонденту «Свободы» Бабицкому аккредитация в структурах, признанных Россией незаконными вооруженными формированиями?

Вопрос четвертый. Если Бабицкий отсутствовал в редакции «Свободы» в течение двух недель, будучи официально посланным в командировку в Чечню, почему «Свобода», потеряв с ним контакт, не сообщила об этом публично день, два, три спустя — в любом случае раньше, чем пришло сообщение о задержании Бабицкого?

Были ли посланы до задержания Бабицкого запросы о судьбе пропавшего журналиста (устные или письменные) в соответствующие службы России (МО, МВД, ФСБ, прокуратуру)? Если нет, то почему?

Когда было сообщено об исчезновении Бабицкого в штаб-квартиру «Свободы» в Прагу?

Вопрос пятый. Как оценивают на «Свободе» психическое состояние Бабицкого? Можно ли говорить об адекватности поведения журналиста, который сдает в коммерческий пункт проявки фотопленки с трупами, да еще с трупами солдат армии той страны, в которой он работает? Какого исхода этой акции ждал журналист? Понимал ли он, что в тех же США, если бы он отнес в пункт проявки пленки с трупами солдат американской армии, им немедленно заинтересовались бы полиция и спецслужбы? Адекватен ли этот поступок намерениям просто рассказать «правду», скрываемую властями? Почему тогда не отпечатать фотографии у коллеги, у друга?

Журналисты много пишут о том, что солдаты, вернувшиеся с войны, нуждаются в психологической, а иногда и психиатрической реабилитации. А что, сами журналисты, работающие на войне, — нет?

Если журналист недели проводит в лагерях боевиков, присутствует при пытках военнопленных, остается ли он адекватен тому, что требуется от объективного комментатора событий? Остается ли он вообще адекватен психически?

Вопрос шестой. Почему радиостанция «Свобода» и ее отдельные работники ведут себя в эфире и в жизни как участники политической жизни России, на территории которой они являются иностранными журналистами? Почему так не ведут себя ни «Би-би-си», ни «Голос Америки», ни их русские сотрудники — граждане России?

Вопрос седьмой. Является ли Бабицкий членом Ассоциации иностранных корреспондентов в Москве? Если да, почему эта Ассоциация до сих пор не заявила о своей позиции по делу Бабицкого? Или я просто об этом ничего не знаю?

Вопрос восьмой. Почему шеф московской редакции радиостанции «Свобода» Савик Шустер, первоначально согласившийся дать интервью «НГ» по делу Бабицкого (еще до его обмена) и даже на-значивший время этого интервью, отказался это сделать после вызова в посольство США в Москве?

Это не все вопросы, а лишь главные.

 

Ответственность профессиональной корпорации

Я решил написать эту статью и задать все эти вопросы в откровенной форме после того, как ко мне поступило письмо группы журналистов с предложением поставить и мою подпись под ним. Письмо посвящено делу Бабицкого. И в нем совершенно обходятся стороной все те вопросы, которые я только что задал.

Подпись свою я поставить отказался. Знаю, что многие другие не решатся этого сделать, ибо точка зрения радиостанции «Свобода» подменила собой сегодня мнения всех журналистов России. Не видеть этого нельзя. Но лично я отказываюсь считать «Свободу» не только передовым отрядом российской журналистики, но и вообще каким-либо ее отрядом, ибо это — зарубежная радиостанция. Не эмигрантская, а фактически радиостанция зарубежного государства.

Отказавшись подписать письмо, я позвонил председателю Союза журналистов России, секретарем которого являюсь, Всеволоду Богданову, с предложением собрать экстренное заседание правления и секретариата СЖ по вопросу о Бабицком. В ответ я услышал, что такое заседание только что состоялось, а я на него почему-то не приехал. Проверка показала, что мне не поступало приглашения на это заседание из Союза журналистов, я вообще не знал об этом.

На следующий день, то есть вчера, Всеволод Богданов принес мне официальные извинения, сказав, что виновник этого — конкретный работник СЖ (в немалой, кстати, должности). Я совершенно уверен, что это не случайная забывчивость (правление и секретариат — всего-то 10—12 человек). Мою позицию прогнозировали — потому меня и не пригласили. Сделал это не Богданов, но кто-то иной, заинтересованный в работе по алгоритму «Свободы».

Хотя я и принял эти извинения, сейчас ответственно заявляю, что, во-первых, отдельные члены руководства СЖ, очевидно, односторонне подходят к проблеме «угрозы свободы печати» в России; во-вторых, свою личную точку зрения они навязывают (иногда не без успеха) Союзу журналистов в целом; в-третьих, я сложу с себя полномочия секретаря СЖ России, если эта линия будет продолжаться, потребовав до этого созыва внеочередного съезда Союза журналистов.

 

Ближайшее будущее

В последние дни я много раз отвечал различным зарубежным СМИ о своей оценке дела Бабицкого. Два тезиса хотел бы повторить здесь.

Политическая цель операции «обмен Бабицкого», на мой взгляд, со стороны российских спецслужб состоит не в преследовании его лично, а в ограничении той деятельности радиостанции «Свобода», которой она имеет возможность заниматься в России сверх того, что позволяют себе другие зарубежные радиостанции.

Конкретная цель операции «обмен Бабицкого» персонально по этому журналисту, на мой взгляд, состоит в следующем: путем обнажения связей Бабицкого с чеченскими боевиками дать ему возможность покинуть Россию по их каналам, с тем чтобы затем он сам принял решение о своем гражданстве.

Однако, повторюсь, до тех пор, пока Андрей Бабицкий является гражданином России, обмен его на кого-либо лично я считаю аморальным, незаконным и политически недопустимым.

Другое дело, что и власти иногда из двух зол выбирают меньшее. Это не оправдание, это — объяснение.

Мне также кажется, что за все последние изломы судьбы Бабицкого и его семьи должно нести полную ответственность и руководство радиостанции «Свобода», либо бросившее его на произвол судьбы на какое-то время, быть может, в силу его неуправляемости, либо даже специально использовавшее эту неуправляемость сначала просто в журналистских целях (интересные эксклюзивные репортажи), а теперь, когда нужно отвечать за несчастье, случившееся с сотрудником этой радиостанции, пытающееся уйти от собственной, а не только спецслужб России, ответственности за случившееся. И это еще самое малое. Я писал в начале, что не исключаю, что случай с Бабицким — дело рук спецслужб, но не только российских. Они преследуют свои цели. А иные — свои. Какие иные? Не ичкерийские же.

И в этом случае активность «Свободы», даже при персональной честности ее отдельных рядовых сотрудников, включая Бабицкого, вообще может быть отнесена к другому жанру.

Надоело, что моду на честность в журналистике у нас в Москве диктует «Свобода». Да так, что всё больше действительно честных журналистов боятся не то что возразить — даже сказать о случившемся не в тех выражениях и не тем тоном, что продиктованы «Свободой».

Да хранят Бог, Аллах или спецслужбы задействованных стран жизнь Андрея Бабицкого!

10 февраля 2000 г.

 

 

ДВА ГЛАВНЫХ

ЕГОР ЯКОВЛЕВ: ЮБИЛЕЙНОЕ. АРТЕМ БОРОВИК: ПРОЩАЛЬНОЕ

 

В рамки одной, правда, не календарной недели парадоксальным образом вместились два события, имеющие отношение к истории (не только современной) русской журналистики.

В прошлый четверг, 9 марта, погиб Артем Боровик.

14 марта исполнилось 70 лет со дня рождения Егора Яковлева.

Два главных редактора, помимо других должностей, прилагательных к основной, к той, что определяет, иногда крайне субъективно, стиль изданий, ими возглавляемых. В одном случае — «Совершенно секретно». В другом случае — «Московские новости» (апофеоз) и нынешняя «Общая газета».

Я знаю обоих.

О юбилее одного писать собирался давно, о гибели другого, естественно, не предполагал.

Теперь по старой, ироничной, но ставшей вдруг абсолютно буквальной, а не метафоричной, присказке начну за здравие, а закончу за упокой.

 

Егор Яковлев

Егор Владимирович Яковлев — главный редактор милостью Божьей. Я познакомился с ним весной 1988 года — в пик его журналистской и редакторской славы.

Он возглавлял «Московские новости», одно из двух изданий, носивших тогда неофициальный, но более чем почетный титул «трибуна гласности». Вторым изданием был «Огонек» Виталия Коротича. Кстати, насколько я знаю, отношения Яковлева с Коротичем не отличались особой близостью, хотя среди других главных редакторов Егор Владимирович имел и друзей, и приятелей. Видимо, слишком силен был соревновательный, конкурентный фактор, одновременно и объединявший, и разделявший двух лидеров гласности.

Я пишу это не в упрек и не в оправдание ни тому, ни другому. Моя цель — показать то, что делало из просто журналиста Егора Яковлева лучшего главного редактора страны, а не человека, приятного во всех отношениях. Тем более что это — две вещи практически несовместные.

ЗАРЯЖЕННОСТЬ НА КОНКУРЕНЦИЮ, АМБИЦИОЗНОСТЬ, СТРАСТЬ К ЛИДЕРСТВУ – БЕЗУСЛОВНО, НЕОБХОДИМЫЕ КАЧЕСТВА ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА, КОТОРЫЙ ХОЧЕТ ДОБИТЬСЯ УСПЕХА ДЛЯ СВОЕГО ИЗДАНИЯ, А СЛЕДОВАТЕЛЬНО, И ДЛЯ СЕБЯ.

Два года и четыре месяца, которые я работал в «Московских новостях» под началом Егора Яковлева, дали мне возможность рассмотреть его с разных сторон и многому у него научиться. Тем более что по отношению к нему я находился в разных позициях: поступил в газету обозревателем отдела, через четыре месяца был назначен Егором, как все его называли за глаза, политическим обозревателем «МН», а еще через год — заместителем главного редактора, то есть заместителем его самого, что в данном случае немаловажно. А кроме того, я перенес и приливы Егоровой любви, и отливы охлаждения — не специфически главредовское отношение к подчиненным, но очень ценное для познания жизни и работы «снизу».

Хотя среди шестидесятников имя Егора Яковлева было и известным, и достаточно громким, в том числе и среди журналистов, я услышал его только после прихода Яковлева в «Московские новости» (осень 1986 года). Первой, насколько я помню, громкой публикацией нового главного редактора стало короткое интервью, взятое тогда корреспондентом «МН» у Вячеслава Михайловича Молотова, восстановленного в рядах КПСС.

Сейчас это называется к месту и не к месту употребляющимся в СМИ словом «эксклюзив».

Чаще всего получение эксклюзивной информации не требует ни особой смелости, ни даже особой доблести, а лишь хорошего знания жизни и желания выйти за пределы стереотипов журналистского труда.

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ДОЛЖЕН ОБЛАДАТЬ ЕСЛИ И НЕ НЮХОМ НА ЭКСКЛЮЗИВ, ТО ХОТЯ БЫ НЮХОМ НА ЛЮДЕЙ, УМЕЮЩИХ ЭКСКЛЮЗИВ ДОБЫВАТЬ.

У Яковлева этот нюх есть.

В 1960—1970-е годы Егор Яковлев, как я потом узнал, отработав на командных постах в «Советской России», журнале «Журналист» и газете «Известия», был снят за какое-то идеологическое прегрешение и отправлен в почетную ссылку корреспондентом «Известий» в Прагу, где тогда, помимо прочего, находилась штаб-квартира теоретического органа международного коммунистического движения — журнала «Проблемы мира и социализма», чья редакция, как это ни странно, была рассадником вольнолюбия и официального диссидентства (не путать с неофициальным).

Кому пришло в голову сделать из небезынтересных, но вполне идейно выдержанных до того «Московских новостей» трибуну гласности, я не знаю. Не исключено, что самому Валентину Фалину, назначенному председателем правления агентства печати «Новости», а «МН» тогда издавались при АПН. Тем более мне неизвестно, в результате каких персональных инициатив главным редактором «МН» и одновременно зампредом правления АПН был назначен Егор Яковлев. Но то, что событие это фактически, как вскоре оказалось, перевернуло советскую журналистику, поставив практически все издания в позицию догоняющих «Московские новости», очевидно.

Заслуга в этом одного человека — самого Егора Яковлева, кто бы и когда бы ни указал на его кандидатуру пальцем.

Я уверен, что, если бы даже этого не произошло (назначения Егора), он всё равно рано или поздно всплыл бы на московской политической и журналистской сцене конца 1980-х годов по собственной инициативе. Хотя, быть может, и в менее выгодной позиции.

Точно о Егоре Яковлеве тогда было известно мне (со слов других) только одно: он изучал Ленина и любил его. Позже по этой фигуре прошла линия водораздела между главным редактором и некоторыми более радикально (по молодости) настроенными сотрудниками «МН». Друзья же Яковлева, бывшие его ровесники, относились к этой любви как к «слабости Егора», не вполне понятной, но допустимой.

Кстати, в тот период Егор Владимирович не был самым радикальным из шестидесятников, с которыми я познакомился в основном в его кабинете. И покойный Алесь Адамович, и Юрий Афанасьев, и Юрий Карякин, и Евгений Амбарцумов, и Людмила Сараскина, и многие другие — все были радикальнее Яковлева.

Зато у него была газета, где они могли печататься, умение вести эту газету, каждую неделю отодвигая границу гласности вперед, наконец, просто талант журналиста и главного редактора.

И еще —

ОЧЕНЬ МНОГО ДРУЗЕЙ И ЗНАКОМЫХ, В ТОМ ЧИСЛЕ И НА САМОМ ВЕРХУ, А ТАКЖЕ АБСОЛЮТНОЕ УМЕНИЕ ГОВОРИТЬ С ВЛАСТЬЮ НА РАВНЫХ.

Все эти качества и способности крайне важны для главного редактора, особенно в Москве, буквально набитой начальством, что плохо, но где зато на каждого начальника найдется более высокий начальник, что уже хорошо для главного редактора, особенно в советские времена.

Умение на равных, а порой и свысока общаться с руководителями государства — исключительно важное качество Егора Яковлева, дававшее ему фору в соревновании с другими главными редакторами, признавшими его, кстати, неофициальным, но неоспоримым лидером узкой корпорации руководителей столичных СМИ. Здесь никакой Коротич не мог соперничать с Егором.

Егор Яковлев — это один из главных уроков, который я у него перенял, — делал газету не только и даже не столько как журналистскую, сколько как авторскую (газету нештатных авторов), что позволяет дать грандиозный набор разнообразных мнений в каждом номере. А это куда интереснее для читателей, чем собственно журналистские оценки, всегда несколько унифицированные в каждом конкретном издании.

Егор сделал так, что писать для «Московских новостей» стало почетным. В том числе и для начальства.

За это ему прощалось и некоторое барство, и его знаменитая капризность. Чуть не написал — как у Сталина. Впрочем,

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ДОЛЖЕН БЫТЬ ДИКТАТОРОМ. НО, КОНЕЧНО ЖЕ, ПРОСВЕЩЕННЫМ И ОТХОДЧИВЫМ.

Даже обидчивость Егора Яковлева в его статусе главного редактора главной трибуны гласности умело использовалась им. Многим легче было согласиться с ним, чем пережить его обиду. Он редко получал отказ в чем-либо. Несмотря на свое барство, Егор Яковлев не только умеет, но и любит быть обходительным и даже льстивым. Когда это нужно для газеты. Это не миф — он действительно сам подавал (сейчас не знаю) пальто авторам газеты, которые выходили из его кабинета. Вот этому я научиться у него не смог. Зато научился «золотому правилу» подписывать заявления об уходе сразу же, беспощадно — что неизбежно для любого уважающего себя и уважаемого издания (из этого правила могут быть исключения, но крайне редкие, редчайшие).

Егор умеет обольстить любого автора, любого начальника. Это — талант чисто человеческий, но весьма полезный в работе главного редактора.

КАЖДЫЙ ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР – ДИЛЕТАНТ В СРАВНЕНИИ С КАЖДЫМ ОТДЕЛЬНО ВЗЯТЫМ ХОРОШИМ ЖУРНАЛИСТОМ, А ТЕМ БОЛЕЕ НЕШТАТНЫМ АВТОРОМ-СПЕЦИАЛИСТОМ. КРОМЕ ОДНОГО – КАК ДЕЛАТЬ ГАЗЕТУ, ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ДОЛЖЕН ЗНАТЬ ЛУЧШЕ ДРУГИХ.

Если при этом ты еще умеешь вести разговор по статье так, как будто и ты в этом разбираешься (хотя бы как читатель), — успех обеспечен.

Труднее всего было с Егором Яковлевым именно тогда, когда он не «врубался» в текст. Тут уж ничего не поделаешь — слово главного в его газете последнее.

«Не врубаться» не стыдно. Если доверять журналистам, то этой проблемы можно избежать. Но

ОЧЕНЬ ОПАСНО, ЕСЛИ ЖУРНАЛИСТЫ ПОЧУВСТВУЮТ – ГЛАВНЫЙ НЕ ТЯНЕТ В САМОЙ ЖУРНАЛИСТИКЕ, НЕ УМЕЕТ ПИСАТЬ, НЕ МОЖЕТ ДАТЬ ДЕЛЬНОГО СОВЕТА, КАК ПЕРЕДЕЛАТЬ СТАТЬЮ.  

Очень многие главные ловко ухватывают недостатки текста, но не могут правильно или хотя бы оригинально (пусть неправильно) подсказать, как текст улучшить. Егор это умеет.

Работа с журналистами — одна из самых сильных сторон Егора Яковлева. Дело не только в том, что он влюбляется на время в некоторых из них, а потому безоглядно им помогает, не требуя взамен ничего, кроме хорошей работы. Он умеет переходить иерархические границы не только вверх, но и вниз.

Я испытал это на себе. Придя в «Московские новости», я начал много писать, причем на самые разные темы, но многие материалы не пропускались заведующим отделом, в котором я работал. Тогда однажды я нашел способ отправить свой очередной не прошедший опус на стол главного редактора. Через некоторое время Егор вызвал меня и спросил: почему вы так редко пишете? Я ответил: пишу много, но не проходит. Тогда Егор сказал: впредь сдавайте материалы прямо мне. В результате я стал много печататься, и через два месяца Яковлев сделал меня политическим обозревателем «МН», подчинив непосредственно себе. (Впрочем, этот рецепт хорош для еженедельника и крайне сложен в реализации для ежедневной толстой газеты.)

В любом случае

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР, КОТОРЫЙ РЕВНУЕТ К ЖУРНАЛИСТСКИМ УСПЕХАМ СВОИХ СОТРУДНИКОВ, НИКОГДА НЕ СДЕЛАЕТ ХОРОШУЮ ГАЗЕТУ.

Егор этим пороком никогда не страдал, напротив, он готов был сделать для того, кто работал так, как ему нравилось, буквально всё — невзирая на ранги. Когда у моего «Жигуля» разбили два боковых стекла (страшный дефицит в то время), Егор не только дал мне ключи от своего гаража, где я смог безбоязненно оставить машину, но и сам договорился с «АвтоВАЗом» о замене мне стекол. Это было в тот период, когда он общался с Горбачевым лишь немного меньше, чем со своими замами.

У главных редакторов, подобных Егору Яковлеву, по сути, есть лишь одна проблема (финансовую в ее нынешнем измерении я не беру) — проблема преемника. Как в повседневной работе (на кого оставить газету, когда ты в отъезде), так и в перспективе — на кого оставить вообще, когда настанет пора уходить.

В 1990 году я ушел из «МН», после того как на полгода практически потерял рабочий контакт с Егором Яковлевым. Как мне казалось, из-за того, что все мои попытки предложить главному редактору реформу «МН» им были отвергнуты. Я понял, что «МН» либо реформирует сам Егор, либо их не реформирует никто и никогда. Мне же почти случайно представился случай создать «Независимую» по собственному разумению.

Прошедшие с того времени почти уже десять лет не были для Егора Яковлева простыми. Он, как и всякий амбициозный шестидесятник, попробовал вступить во власть, одновременно и третируя ее, и опираясь на нее. Неудачно. Он поруководил год телевидением, был снят Ельциным, создал «Общую газету», разошелся с одними политиками, сблизился с другими. Попробовал учить Ельцина (как опять же все шестидесятники) — опять не получилось. Плюнул. Фактически перешел в оппозицию, называющую себя демократической, но реально являющуюся лишь антипрезидентской и правозащитнической, то есть, по моему разумению, в лучшем случае утопической.

Это, однако, всё неважно. Как и те недостатки, которые лично я мог бы предъявить юбиляру в качестве оборотной стороны его парадного портрета. Я не буду делать это публично даже не в юбилейной статье.

Потому что Егор Владимирович Яковлев — мой учитель в журналистике (один из двух, если не брать в расчет университетских преподавателей; второй — покойный Алексей Иванович Флеровский, кстати, друг Егора Яковлева).

И еще потому, что если бы где-то в кроссворде я встретил вопрос: главный редактор, то первым и последним моим ответом были бы два слова — Егор Яковлев.

Если существует в чистом виде со всеми своими достоинствами и недостатками классический тип живого главного редактора — это для меня Егор Яковлев. Будешь таким — будет успех, хотя бы ты возглавил журнал «Свиноводство». Не будешь...

Журналистика — профессия массовая. Нас миллионы, даже главных — тысячи, в одной Москве — десятки. И в пору расцвета разных изданий читатели запоминают минимум 4—5 фамилий. А десять лет спустя — забывают и их, если даже издание остается.

И лишь одно, два, максимум три имени живут дольше. Даже во времена такого бурного расцвета журналистики, которыми стали для русской прессы последние 15 лет XX века.

Егор Яковлев вошел в историю русской журналистики 80-х годов этого века как фигура № 1.

В историю печатной русской журналистики конца века (тут телевидение надо сбросить со счетов с его автоматической славой) — тоже, возможно, как журналист № 1, в крайнем случае — в тройку первых.

В русской журналистике всего XX века он, думаю, самое меньшее — в десятке первых имен. Вместе, кстати, с самым известным русским журналистом этого столетия Владимиром Ульяновым-Лениным.

Профессия главного редактора — в принципе невозрастная. Егору Яковлеву — всего 70.

Я не удивлюсь, если он не остановится на «Общей газете», хотя видимых поводов для этого и нет.

Помешать Егору Яковлеву может разве что его шестидесятничество — это не порок, конечно, но уже давно и не доблесть. Хотя, с другой стороны, вневременные, универсальные люди — самые скучные. Такие не могут лидировать. Правда, иногда они лидируют на прежнем направлении даже тогда, когда трасса гонки уже свернула на иной путь.

Но всё равно, как любят говорить сами журналисты, мастерство не пропьешь. Тип, порода — остается.

Егор Яковлев — самый породистый главный редактор из тех, кого я знаю и знал. Чистых кровей.

И главное, что сегодня становится актуальным, продолжает работать. Далеко обходя многих молодых, идущих ему вослед — по его пути. А уж сверстники его и вовсе почти все сошли с дистанции.

 

Артем Боровик

Артем Боровик тоже сошел с дистанции, но не по своей воле и не из-за профессиональной слабости. Тем более — не по возрасту.

В последние дни о нем сказано много хорошего. И в общем-то почти всё — без преувеличения, хотя и с ненужным, на мой взгляд, уничижением других.

Я знал Артема неплохо, но не настолько хорошо, чтобы, как многие сейчас, называть его своим другом (или себя — его). Он, кстати, был настолько легким в жизни и общении человеком, что многие могли даже искренне принимать приятельские отношения с ним за дружбу.

Мы работали в разных, почти не пересекающихся журналистских слоях. На мой вкус его издания были слишком массовыми не только по тиражу, но и по стилю. К тому же Артем по каким-то, мне не известным, причинам никогда не появлялся на тусовках, где собирались главные редакторы. Никогда. Я не помню буквально ни одного случая.

Даже Владимир Яковлев, сын Егора и главный редактор «Коммерсанта», на ранней стадии изредка входил в тусовку.

Например, когда в кабинете его отца в дни ГКЧП мы вместе решали вопрос о выпуске общей газеты и придумывали ей название.

Хотя, может быть, я ошибаюсь? И Боровик тогда был? Нет, по-моему, нет.

Артем, несмотря на свой общительный характер, был, как мне кажется, одиноким волком в журналистике — качество, возможно, приобретенное в годы репортерства.

И сам холдинг «Совершенно секретно», созданный им, стоит в общей системе российских СМИ как-то отдельно, лишь в последние месяцы сблизившись с определенной политической группой.

Была ли это самодостаточность или, что почти одно и то же, но не совсем, независимость, не знаю. Эту тему мы с ним не обсуждали.

То, что я знаю точно: в нем лично не было той остервенелости, которая свойственна многим апологетам так называемой расследовательской журналистики, часто оборачивающейся прямо противоположным.

Он был добр, очень обязателен и доброжелателен. Во всяком случае, я его с другой стороны не знал. Всегда был готов помочь.

Не знаю, как другим, но мне кажется, что Артема невозможно было не любить.

Если у него были враги, то даже они не могли бы, по-моему, избежать его обаяния.

Безусловно, Артем был классным главным редактором, одним из лучших в новом поколении, создававшим свои газеты и другие издания своими руками, а не получив их в наследство (с логотипами, славой и читателями) от других. И великим репортером — одна из самых трудных, хотя и очень распространенных профессий в журналистике.

Я никогда не работал с ним вместе, чтобы говорить об этом более конкретно, а лишь читал его репортажи и очерки. Это класс, который не приобретешь без таланта, даже воспитываясь в семье выдающегося журналиста.

Создать почти с нуля медиахолдинг, даже при умении общаться с людьми (Артем Боровик и Егор Яковлев в этом очень схожи), очень трудно, почти невозможно. Тут нужно нечто большее, чем просто блестящие организаторские способности.

Словом, Артем Боровик, как и Егор Яковлев, тоже классический тип выдающегося главного редактора, но только не шестидесятнического, а нового, постперестроечного типа. И в этом качестве, а не только из-за своей преждевременной смерти, он тоже вошел, несмотря на свой возраст, в историю русской журналистики XX века еще при жизни. В том числе и своими текстами, что редко бывает среди главных редакторов. Ведь в принципе это разные профессии — журналист и главный редактор. Во всяком случае, на высшем уровне.

Такие, как Артем Боровик, ломают в общем-то верное правило, что незаменимых нет.

Что же до его преждевременной смерти... Она конечно же несправедлива даже на фоне того, что смерть редко когда бывает справедлива.

Но блестящая жизнь, если даже она коротка, не снимая трагизм и невозвратность потери, особенно для семьи и друзей, для меня в том числе, по крайней мере позволяет восхищаться тем, что такие люди, как Артем Боровик, появляются и работают в журналистике. А следовательно, все рассуждения о «второй древнейшей» справедливы лишь до определенной степени.

16 марта 2000 г.

 

 

ВИШНЕВЫЙ САД «НЕЗАВИСИМОЙ»

К ЧИТАТЕЛЯМ, ПАРТНЕРАМ, АВТОРАМ И СОТРУДНИКАМ «НГ»

1990-9.06.2001

 

У выдающегося советского журналиста Ярослава Голованова был роман, который теперь, видимо, мало кто знает, помнит и тем более читает. Называется он, если не ошибаюсь, «Кузнецы грома». Роман полуфантастический-полуреалистический: его герои — советские космонавты — готовятся к полету на Марс, но описывалось всё это как совершенно обыденное дело, как хроника тех самых дней, когда этот роман писался и читался. Словом, «Кузнецы грома» — чистейший образец того восхитительного советского романтизма, вкус которого в жизни уже не ощутить никому и никогда. Я очень любил этот безыскусный, как выразилась бы Вика Шохина — «времен советской античности», роман, но речь сейчас не о нем, а всего лишь об одной фразе из этой книги, фразе, которая почему-то врезалась мне в память на всю жизнь:

«Все когда-нибудь кончается, даже зубной порошок в коробочке у соседа».

Да, прав герой головановских «Кузнецов грома» (оцените название — теперь таких уже не дают: и впрямь пахнуло если и не самим Гомером, то профессором Куном): всё когда-нибудь в жизни кончается — даже замечательно интересная, ни с чем не сравнимая, гомерически захватывающая работа главным редактором «Независимой газеты». Никто, кроме меня, не испытал пока этого счастья, а потому никто и не может понять всё, что испытываю я, покидая этот пост, сам по себе равный и Олимпу и Парнасу одновременно.

Жестокая и изысканная античность русской демократии (90-е годы XX столетия), когда из хаоса рождался (да так еще и не родился) новый порядок; как всякий порядок — более примитивный, родил, помимо прочего, и «Независимую газету». Я лишь принял роды и поставил младенца на ноги. Теперь бы ему идти и идти...

Но хватит лирики. Социал-дарвинизм берет за глотку, и высвободиться можно, лишь трезво и абсолютно честно оценивая происходящее. Никаких сантиментов — романтики гибнут первыми. Правда, и циники в конечном итоге никогда не побеждают. Что есть здоровый оптимизм? Всего лишь оборотная сторона не менее здоровой мизантропии.

Я покидаю стены и страницы «Независимой газеты». Это последний номер, за который я, как и за предшествующие 2412, несу полную ответственность, хотя и в нескольких последующих вы, возможно, найдете отголоски меня.

Последние (с 6-го июня) дни мои телефоны звонили почти беспрерывно. Иногда одновременно: не успевал я класть трубку, как звонок раздавался вновь. Самое часто употребляемое слово, которое я слышал в эти дни, — шок. И бесконечные предложения помощи.

Я знал и был уверен, что случится что-то подобное. Но масштаба предвидеть не мог.

Спасибо! Но надо быть спокойнее и, я бы позволил себе заметить, несколько легкомысленней. Ни демократия, ни свобода слова, ни свобода мысли не ограничиваются «Независимой газетой». И даже, как это ни лестно для меня, мною. Хотя именно «Независимая» давала до сих пор их образцы. Чаще других и системнее других.

Никто лучше меня не знает многочисленных слабостей «Независимой», но уж теперь-то мне совсем не резон о них рассказывать.

Нужно бы сказать (написать) несколько важных вещей, но некоторые события и некоторые люди задали такой темп последним дням моей службы в «НГ», что времени на большее нет.

Об одном не могу не сказать. Я действительно глубоко благодарен Борису Березовскому за то, что в 1995 году (не важно, чем руководствуясь) он помог возродить «НГ», а главное, что не мешал делать ее такой, какой я хотел и какой мог в заданных рамках некоторых физических ограничений. И даже его неправильное, на мой взгляд, и неполезное для России, русской журналистики и его самого последнее решение и проистекшие из этого решения некоторые чудачества не меняют для меня величины этой благодарности.

Я благодарен всем читателям «НГ» — вот уж ваши-то интересы мы пытались удовлетворить полностью. Не всегда получалось, но всегда пытались.

Спасибо и нашим партнерам. Правда, не перед всеми мы сдерживали все обязательства — извините, это не по злой воле.

Особое, эпитета даже не подберу, спасибо авторам (а их у нас были тысячи) «Независимой». Я всегда просил редакторов газеты руководствоваться только одним правилом:

ИНТЕРЕСНУЮ СТАТЬЮ СТАВЬ В НОМЕР, НИЧЕГО НЕ ВЫЧЕРКИВАЯ И ТЕМ БОЛЕЕ НЕ ВПИСЫВАЯ, А НЕИНТЕРЕСНУЮ БРОСЬ В КОРЗИНКУ.

Как не было бы «НГ» без ее сотрудников, ее журналистов, так не было бы ее и без наших постоянных авторов, имя которым — легион.

О сотрудниках, о журналистах. Вы слишком хорошо знаете меня, а потому без лишних слов. Только то, что должен сказать.

Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Я знаю, что не сумел уберечь вас от многих невзгод. Знаю, что не смог обеспечить вам то, что делает жизнь комфортной, а работу — лишь приятным дополнением к этой жизни.

Но многие утверждают, что свобода и достаток (в журналистике и политике) — вещи несовместимые. Черт его знает, может, и так.

Тем более я поражен тем, как вы работали! Я не мог говорить это каждый день, ибо тогда лишь разжег бы вашу жалость к себе. А не жалеть себя, но гордиться собой вы должны. Вы — лучшие!

В одном не можете упрекнуть меня: я

НЕ ЗАСТАВЛЯЛ ВАС ПИСАТЬ ТО, ЧТО ВЫ НЕ ДУМАЕТЕ, И НЕ ПИСАТЬ ТО, ЧТО ДУМАЕТЕ.

Не было в последние 10 с половиной лет в России газеты свободнее, чем «Независимая». И это ваша и моя свобода.

Строго говоря, «Независимая» жила и выживала вообще вопреки законам природы. Она давно бы должна была погибнуть, но жила, и это — чудо!

Когда пребываешь в цейтноте (как я в последние пять дней), когда в секунду вынужден принимать решения, на обмысливание которых нужны дни, и моментально произносить слова, которым надо бы зреть и зреть, когда от этих решений и слов зависит не только твоя судьба, но и судьба сотен других людей (а в «НГ» более трехсот человек), начинаешь физически ощущать, как с разной скоростью течет время у тебя и тех, кто с тобой связан, но решать можешь лишь за себя. Ответственность первого лица в этот момент громадна, но часто проявляется, в частности, в жесткости и жестокости. Я со многими не успел в эти дни поговорить, многим не перезвонил, многих не поблагодарил. О ком-то и о чем-то, наверное, даже забыл. Я это знаю. Но надеюсь, что я не совершил ошибок. По крайней мере грубых, непростительных.

То, что я хотел, но не успел сделать в «Независимой», остается моим долгом перед всеми. Все свои обязательства я уношу с собой.

Всё когда-нибудь кончается, даже зубной порошок в коробочке у соседа. Это верно.

Но кто сказал, что эта коробочка последняя?

Как это там, у Чехова? Мы посадим новый сад... Я, конечно, знаю все интерпретации этой знаменитой фразы, в том числе — самые пессимистические. Но я привык читать ее буквально, как, собственно, интереснее всего и читать Чехова. Там, в новом саду, и встретимся.

9 июня 2001 г.

 

 

БОРЬБА С НАРКОМАНИЕЙ

ПОЧЕМУ У НАС ОПЯТЬ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ

 

<...> Наркомания и наркомафия сегодня в России это: (1) наркобизнес; (2) наркополитика; (3) наркокультура; (4) нарконаселение, то есть многомиллионный слой наркозависимых людей, живущих по существенно иным, чем нормальное общество, законам.

<...> Наркокультура. Вот то, что существует в России легально, открыто и повсеместно. О какой выработке через СМИ «общественного иммунитета» к потреблению наркотиков можно говорить, когда именно СМИ пропагандируют и развивают наркокультуру. Обычные СМИ, в которых наркоман превратился в одного из главных героев, а психоделическое, то есть открыто описывающее воздействие наркотиков, «искусство», — в законный раздел искусства вообще. А ряд изданий, открыто и не стесняясь, пропагандируют наркотики и их потребление. Всё это — «интеллектуальная обслуга» наркомафии.

Пример из собственного опыта.

Единственный раз во время редакторства в «Независимой» я снял статью по «цензурным соображениям». Это была статья, совершенно отчетливо пропагандирующая наркокультуру. Эту статью пытались поставить за моей спиной. Когда услышали о моем решении, стали мне объяснять, что я не прав, что это всего лишь описание одного из направлений современного искусства. Но самое интересное, что о моем решении стало известно редакциям некоторых специфических изданий, и в этих журналах появились заметки о том, какой Третьяков душитель свободы печати.

<...> Если наркомания — это политика, то бороться с ней нужно и политическими методами, арсенал которых более чем широк.

Если наркомания — это наркокультура, то, прежде чем обязывать СМИ воспитывать «общественный иммунитет», надо запретить им пропагандировать наркотики, беспощадно штрафуя (по ставкам, соотносимым с прибылями в данном бизнесе) и беспощадно закрывая издания, уголовно преследуя конкретных авторов конкретных текстов. И «общественный иммунитет» появится сам собой. <...>

Российская газета 4 июля 2002 г.

 

 

КТО ЗОВЕТ ЦЕНЗУРУ?

«ИДУЩИЕ ВМЕСТЕ С ВЛАДИМИРОМ СОРОКИНЫМ»

 

Как известно, всякое общество делится на прогрессивных, продвинутых людей (они же в современной нашей терминологии: демократы, либералы, плюралисты, короче — свободные люди) и на ретроградов, реакционеров, людей нелиберальных, заскорузлых, противников демократии, сторонников единомыслия, словом — людей несвободных.

Такова стереотипная идеологическая матрица, на основе которой ведется большинство дискуссий в большинстве наших СМИ. А дискуссии, ведущиеся в иных местах, сегодня и не важны.

Неделей ранее разгорелся, но до сих пор продолжается скандал, связанный с обвинением, выдвинутым молодежным движением «Идущие вместе», против модного, или культового, как сейчас выражаются, писателя Владимира Сорокина. Обвинение, осененное Уголовным кодексом, — в создании и распространении порнографии.

Владимир Сорокин, обычно интеллигентный, утонченный и веротерпимый (в публичных своих выступлениях), на сей раз, видимо, был выведен из себя. И ответил на обвинения «Идущих вместе» если и не с использованием слов, употребляемых им обычно в его романах, то с помощью соответствующих эвфемизмов.

Значительная же часть наших СМИ (из печатных — почитай, почти все значимые, из электронных — самые либеральные) была еще более прямолинейна: «Идущие вместе» — это провокаторы, зовущие гнев цензуры и УК на свободные перья свободных писателей, то есть на всё самое ценное, что у нас есть.

Словом, СМИ вполне грамотно отбарабанили тот набор слов и мыслей, которые соответствуют описанной мною выше идеологической матрице. Замечу некстати, что матрицу можно назвать и известным из русской литературы словом «органчик».

Меня мало интересуют «Идущие вместе», и мне хорошо известны все версии того, куда и зачем они идут.

Несколько больше, в силу ряда обстоятельств, меня интересует Владимир Сорокин, человек, безусловно, умный, писатель, безусловно, талантливый, произведения которого, однако, читать у меня нету сил (после моего знакомства с полными текстами «Нормы» и «Сердец четырех» и некоторыми отрывками из последующих его романов). Особенно меня заинтересовало то, почему в ходе последнего скандала Сорокин перешел на совсем не утонченный спор, стал обзывать оппонентов пошлейшим (писатель не может этого не чувствовать) словечком «совок» и даже начал, сам не замечая этого, оправдываться: в некоторых моих новых произведениях нет ни слова мата.

Причины могут быть три. Испугался. Достали. Чувствует уязвимость своей литературной, а главное — человеческой позиции. Надо думать, не испугался. Надо думать, отчасти достали (хотя хулитель — больший предвестник славы, чем обожатель). Но главная причина — чувствует уязвимость своей позиции.

Всё, что будет далее, мне даже как-то совестно писать для просвещенной публики. Всё ведь и без меня известно. Однако же — надо.

То, что культура, а Сорокин претендует на то, чтобы быть человеком культуры, есть система табу, запретов, не мною сказано. Но этот закон — тот Закон, что выше УК, — к себе почему-то почти никто не прикладывает.

Запреты эти накладываются на нас нами самими (а не Конституцией или УК) как свободными людьми, а потому культурным человеком нельзя стать, соблюдая только Конституцию, УК и другие писаные законы.

КАЖДЫЙ ВОЛЕН ПИСАТЬ ЛЮБОЕ СЛОВО НА ЛИСТЕ БУМАГИ, НО НЕ ЛЮБОЕ СВОБОДЕН ПУБЛИКОВАТЬ – И ЭТО ЕСТЬ ГРАНИЦА, ОТДЕЛЯЮЩАЯ ЦИВИЛИЗОВАННОГО ЧЕЛОВЕКА ОТ ВАРВАРА, КУЛЬТУРНОГО – ОТ ДВОРОВОГО ХУЛИГАНА.

Художник волен писать любую натуру, но выставлять свободен лишь то, что не развращает и не варваризирует общественные вкусы.

Границы свободы постоянно раздвигаются, но не могут быть раздвинуты до отсутствия всяких границ.

Художественная литература есть то, что может быть преподано детям в школе. Это тоже закон культуры, ибо иным способом, кроме как передачей из поколения в поколение, культура жить не может. Ее нет там, где есть нечто, что нельзя передать своим детям. Пусть с изъятиями, вызванными детским возрастом, — двух-трех слов, двух-трех страниц. Но не всего текста!

Что должны сделать родители, если учитель в школе начнет зачитывать детям страницы Сорокина? Потребовать увольнения учителя? Но это возможно только в том случае, если учитель ругается на уроках матом. А он скажет, что читает литературное произведение. Но ведь получается, что это одно и то же.

Если голый человек бегает по улице, то нужно отвернуть ребенка и сказать, что это сумасшедший. Но если этот человек намеренно бегает вокруг ребенка или там, где ребенок может быть — а ребенок свободен, не менее творца, ходить по любым улицам, то бегающий нагишом должен быть палкой загнан в полицейский участок.

«Идущие вместе» в нашем свободном обществе имеют ничуть не меньше прав на свободу своего возмущения варварским поведением, особенно поведением тех, кто даже открыто не провозглашает, что он за варварство как новую, более прогрессивную стадию цивилизации.

Каждому прогрессисту вольно возмущаться ретроградством ретрограда, но и каждому ретрограду вольно в свободном обществе возмущаться прогрессизмом прогрессистов.

Если ты настолько свободен, что употребляешь лошадиными дозами обсценную лексику, то будь не менее свободен в признании свободы и права других послать на х.. твою свободу.

Иначе из писателя ты превращаешься в некоего поп-журналиста, который, обалдев от счастья, что попал на первый телеканал, выматерился в эфире. И этот — тоже прогрессист? А разве не просто хам, прекрасно понимающий, что и зачем он делает. И знающий границу, отделяющую человека культуры от хама. Однако главное в его знании — то, что за хамство сегодня больше платят. Но цена, в общем-то, не категория культуры. Хотя и существуют аукционы «Сотбис» и «Кристи».

Два последних — главных — замечания. Если бы Николай Гоголь вместо повести «Нос» написал повесть с другим названием, что, по мнению многих, он и имел в виду, перестал бы Гоголь быть одним из величайших писателей мира, а «Нос» — одним из величайших произведений мировой культуры? Мне ответят — конечно, не перестал бы.

Ибо были еще «Мертвые души», «Ревизор», «Женитьба». Но дело в том, что человек, даже по-гоголевски написавший повесть «X..», не мог бы написать «Мертвые души». Это был бы просто офрейдизированный Барков в прозе. Барков, но не Пушкин. Это и есть граница культуры.

И, наконец, о цензуре.

Это только кажется, что она приходит тогда, когда ретрограды настолько наберут силу, что заставят Кремль ее ввести. Или сами засядут в Кремле. Нет.

ЦЕНЗУРА ЧАЩЕ ВСЕГО – В 90 СЛУЧАЯХ ИЗ 100 – ПОЯВЛЯЕТСЯ ТОГДА, КОГДА ОБЩЕСТВО ВПОЛНЕ СТИХИЙНО, ПОДСОЗНАТЕЛЬНО ПРИХОДИТ К ТОМУ, ЧТО ДАЛЬНЕЙШАЯ ПЕРЕДВИЖКА ГРАНИЦЫ, ОТДЕЛЯЮЩЕЙ КУЛЬТУРУ ОТ ВАРВАРСТВА, ЧРЕВАТА РАЗРУШЕНИЕМ КУЛЬТУРЫ ВООБЩЕ. ТОГДА ЦЕНЗУРА ПРИХОДИТ САМА. БЛАГОДАРЯ НЕ «ИДУЩИМ ВМЕСТЕ», А ТЕМ ХУДОЖНИКАМ (РЕАЛЬНЫМ И КУЛЬТОВЫМ, ТО ЕСТЬ НАИБОЛЕЕ ЗАРАЗНЫМ) И ИХ ПРИЛИПАЛАМ-ЖУРНАЛИСТАМ, КОТОРЫЕ НЕ ЗНАЮТ, НЕ ПОНИМАЮТ СВОЕЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПЕРЕД ОБЩЕСТВОМ.

P.S. Лично я считаю, хотя понимаю, что это и немодно, и внешне не прогрессивно, что до необходимости введения цензуры (в современных, не николаевских формах) в области культуры (не политики) мы уже дошли. И с удовольствием бы (в силу осознания общественной необходимости этого) возглавил бы Цензурный Комитет. Тогда, кстати, может быть, у нас появились бы новые Гоголи и Пушкины. Ибо художник, который считает, что ему можно всё, не рождает ничего.

P.P.S. Кстати, Владимир Сорокин, конечно же, не пишет порнографию.

В этом он прав. Но сути дела это не меняет.

Российская газета 30 октября 2002 г.