Лекция 17. Феномен времени в журналистике

 

Прогноз как высшая форма журналистского мастерства

Начну эту лекцию, как и обещал, с вопроса. В какой всем известной, но чаще только по названию, книге изложены жизненные ситуации, наиболее любимые СМИ? Жду ваших ответов.

Библия? Нет. «Декамерон»? Уже ближе. Учебник зоологии? Остроумно и почти в точку. Но всё же не то. Что? Правильно — Уголовный кодекс! Сборник, в котором собраны и описаны наиболее распространенные отклонения от стандартного поведения людей. Не случайно один из песенных героев Высоцкого говорил, что он открывает кодекс на любой странице и, не отрываясь, читает до конца.

УК – ВТОРАЯ ПОСЛЕ ДАННОГО КУРСА ЛЕКЦИЙ КНИГА, КОТОРУЮ Я БЫ СОВЕТОВАЛ ПРОЧИТАТЬ ВСЕМ, КТО СОБИРАЕТСЯ ЗАНИМАТЬСЯ ЖУРНАЛИСТИКОЙ.

Тем более что, помимо прочего, это еще и самый краткий и доступный учебник психологии, которую журналисту тоже неплохо бы знать. Далее уже можно обратиться и к «Декамерону» с Библией.

А теперь — к теме настоящей лекции.

У журналистики со временем сложные и очень интимные (в смысле близости) отношения. Я попытаюсь рассказать о них, но заранее предупреждаю, что этот, казалось бы достаточно отвлеченный, рассказ имеет очень практический смысл. Какой? Не самым прозорливым это станет ясно в конце лекции, а самые смекалистые догадаются об этом гораздо раньше.

Я уже говорил в начале этого курса о парадоксальности временного фактора в журналистике. Вот выходит газета, помеченная сегодняшним числом, — сегодняшняя газета. Но в ней — в полном противоречии с тем, как ее именуют, вчерашние новости (кстати, уже известные нам из сообщений радио и телевидения). Есть, конечно, кое-что и о сегодняшних событиях. Иногда этого кое-чегодовольно много. О самых простых либо неизбежных в силу каких-то причин событиях (например, протокольных) говорится как о том, что случается (случится) непременно («Сегодня начинается визит президента России во Францию», «Сегодня открывается чемпионат мира по футболу»). Несмотря на то, что такие события редко отменяются или откладываются, это всё равно не более чем предположение, но не выдаваемое за таковое.

О более сложных сегодняшних событиях «сегодняшние» газеты пишут более осторожно — отделяя то, что случится точно (наступит утро, начнется рабочий день), от того, что скорее всего случится (первым депутаты рассмотрят вопрос о реформе электроэнергетики), и особенно от того, что может случиться, а может и не произойти (на заседание приглашен глава РАО «ЕЭС России», но до последнего момента депутаты не будут знать, приедет ли он в Думу сам или пришлет одного из своих заместителей).

Хочу обратить ваше внимание на следующее: в описании того, что случится наверняка или почти наверняка, все СМИ более или менее одинаковы. Различия начинаются там, где возникает неясность, альтернативность, вероятность развития события по разным сценариям.

Строго говоря, телевидение действует так же, как и печатные СМИ, просто зазор между тем, что уже случилось, и тем, что еще случится, у него резко сокращен и на самых мощных каналах сводится, помимо ночного периода, к одному-трем часам — времени разноса выпусков новостей по эфирной сетке.

Правда, во время «прямых включений», «живого эфира» на ТВ и радио электронные СМИ передают информацию абсолютно синхронно тому, как она рождается. Но это бывает не так уж и часто и касается в основном спортивных соревнований, некоторых помпезных зрелищных мероприятий и самых важных политических событий, но всё равно — чаще в их протокольном варианте.

По сути, даже ноу-хау CNN — прямые репортажи из Багдада, который бомбили американцы во время войны 1991 года (операция «Буря в пустыне»), давали не слишком много и для понимания сути событий и для представления о том, что происходило. В данном случае просто потому, что военная акция как событие гораздо объемнее даже пространственно, чем то, что могут охватить 5—6 телекамер, которые ведут прямой репортаж.

Однако нельзя игнорировать значимость, иногда колоссальную, прямого телеэфира для самого хода даже самых важных политических событий и влияния такого прямого эфира на то, как эти события сказываются на жизни (и истории) в целом — в том случае, если само событие пространственно соразмерно охвату телекамеры (а проще говоря — человеческому глазу). В истории современной России мы, по крайней мере, дважды могли в этом убедиться, а именно: во время постоянных прямых трансляций со всех заседаний первого Съезда народных депутатов СССР (1989 год) и во время прямой трансляции CNN расстрела Белого дома, где заседали Съезд народных депутатов и Верховный Совет России, в октябре 1993 года. Оба раза — и это очевидно — эти прямые трансляции стали одним из решающих факторов, которые повлияли и на ход этих событий, и на оценку их аудиторией (гражданами страны), и на развитие новейшей истории России. Однако здесь сразу же нужно сделать оговорку. Это влияние было таковым только потому, что журналистика как профессия в ее нынешнем реальном существовании в моменты этих прямых трансляций по сути была изъята из СМИ. Ведь дело делали не комментаторы, не интерпретаторы, даже не просто «объективные» информаторы, а всего лишь операторы, видео- и звукорежиссеры. В том-то и фокус, что это тот редкий случай, когда — можете выбрать любую формулу из двух — из журналистики полностью изъяли журналистику или журналистика становилась тем, чем она первородно являлась, но чем сохранить себя не смогла.

Первый Съезд народных депутатов СССР и события 4—5 октября 1993 года в Москве, между прочим, особо отчетливо продемонстрировали, что

ЧИСТАЯ, НИ С ЧЕМ НЕ СМЕШАННАЯ ПРАВДА ЕСТЬ ГОРАЗДО БОЛЕЕ СИЛЬНОЕ ОРУЖИЕ, ЧЕМ ЛЮБАЯ ЛОЖЬ ИЛИ СМЕСЬ ПРАВДЫ И ЛЖИ. ПОЭТОМУ ЖУРНАЛИСТИКА И НЕ МОЖЕТ ПОСТОЯННО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТАКОЕ ОРУЖИЕ – СЛИШКОМ НЕПРЕДСКАЗУЕМЫМ МОЖЕТ БЫТЬ ЭФФЕКТ.

Кстати, помнится, в начале моего курса, кажется во Введении, я бросил фразу, что ложь — это часть правды, обещав объяснить ее позже, но, кажется, так этого и не сделал. Исправлюсь — сейчас подходящий момент.

Представим (не так уж это и трудно), что политик врет. Журналист честно передает его слова (не подозревая, что политик соврал). Вот вам и ложь как часть правды. Бывают и более сложные случаи, но схема, думаю, уже ясна.

Но вернемся к проблеме времени. Итак, первое, что мы зафиксировали: внешне в журналистике оно всегда (почти всегда) — реально прошлое.

Второе, что я бы отметил, — время в журналистике обратимо, в ней есть сослагательное наклонение. Что я имею в виду? А то, что плотность работы электронных и даже печатных, в основном ежедневных, СМИ такова, что они имеют возможность почти незаметно для не слишком внимательной части аудитории ошибаться в описании событий, а затем исправлять свои ошибки. Конечно, этого пытаются избежать (главным образом из-за конкуренции с другими), но всё равно это происходит постоянно. Вот в двухчасовом выпуске новостей сообщается о том, что в здании парламента заложена бомба, и в трехчасовом — что прежняя информация не подтвердилась или вообще была ложной.

Пресса, включая электронную, может работать так прежде всего потому, что аудиторию интересует только сегодняшний номер газеты, только свежий выпуск новостей, только идущая в данный момент телепрограмма. Люди не хранят старые номера газет, они не смотрят вчерашние новости (да их и не показывают). Журналистика сиюминутна, актуальна, преходяща. Для аудитории она существует только в тот момент, когда эта аудитория смотрит телевизор или погружается в чтение свежего номера газеты.

(В скобках замечу, что в своих рассуждениях я игнорирую, естественно, профессиональных потребителей СМИ — политиков, политологов, социологов и т. п., сегодня, кстати, довольно многочисленных. Но не они главная аудитория журналистики.)

Каждый журналист в отдельности и журналистика в целом остро переживает эту «несправедливость». Поэтому вне журналистики журналисты пишут книги — как оригинальные, так и брошюруя в них свои уже печатавшиеся в прессе статьи. А в самой журналистике эта неудовлетворенность сиюминутностью своей и своих творений родила статьи с продолжением и циклы статей под одним названием, ежедневные и еженедельные авторские колонки (так даже возникла одна из журналистских профессий — колумнист), регулярно идущие в строго фиксированное время передачи на радио и телевидении, словом, все те циклические или серийные программы и рубрики, которые в какой-то степени определяют архитектонику современных СМИ.

Третий срез отношений журналистики со временем — это все-таки ее актуальность, то есть нацеленность на то, что волнует людей сегодня. Под «сегодня» подразумевается не только день выхода очередного выпуска СМИ, а Большое сегодня — всё сегодня, охватывающее от нескольких дней до — иногда и довольно часто — нескольких лет. Например, для России последних лет таким многолетним Большим сегодня являются взаимоотношения с Чечней и все, что ныне вбирает в себя такое неопределенно-конкретное слово как «реформы». Исторические тексты и программы, появляющиеся в СМИ, практически всегда в связи с каким-то актуальным поводом, с событиями, происходящими сегодня. Самый банальный случай — это исторические даты, то есть дни официального (принудительного) поминания конкретных событий и имен прошлого. Более сложный, но и гораздо чаще встречающийся случай — это актуально-событийная, а не собственно историческая (мемориальная) актуальность. В последние годы появились тысячи публикаций и телесюжетов о Кавказской войне в XIX веке, имаме Шамиле и т. п. А также о реформах Александра II и Петра Столыпина.

Итак,

ЖУРНАЛИСТЫ ВСЕГДА СООБЩАЮТ О ПРОШЛОМ, ЭТО ПРОШЛОЕ В ЖУРНАЛИСТИКЕ ОБРАТИМО, И ПРИ ЭТОМ ЖУРНАЛИСТИКА ЖИВЕТ ТОЛЬКО СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ, ТОЛЬКО ЕГО ИНТЕРЕСАМИ.

Прежде чем сообщить вам, что всё это не является главным интересом журналистики, я бы отметил только, что журналистику отличает еще и собственное отношение со временем — не как с темой, а как с физической реальностью.

Темпоритм журналистики совершенно своеобразен. Кажется, я уже упоминал об этом, но в данной лекции не грех повторить: физически для журналиста время непрерывно (авиаконструктор может не быть авиаконструктором вне своего бюро — одержимые гении не в счет, а журналист — журналист всегда, ибо всегда получает информацию — хотя бы из других постоянно работающих СМИ), но неравномерно и конечно. По мере приближения выхода в эфир, срока сдачи статьи в номер и т. п. время для журналиста всё уплотняется и уплотняется, а в момент закрытия номера (сдачи номера в типографию), окончания записи передачи или выхода из эфира (если передача идет в прямом эфире) время для журналиста на некоторое время, да простится мне эта столь уместная здесь тавтология, прерывается — до начала следующего личного или корпоративного временного (производственного) цикла. Это совсем уж интимные отношения.

Теперь о главном для журналистики времени. Это, конечно, не настоящее и не прошлое, а будущее.

Будущее — потому, что

АУДИТОРИЮ ЖУРНАЛИСТИКИ, ТО ЕСТЬ ЛЮДЕЙ, ПО СУТИ БОЛЬШЕ ВСЕГО ВОЛНУЕТ БУДУЩЕЕ (СВОЕ – ПРЕЖДЕ ВСЕГО), ДАЖЕ ТОГДА, КОГДА В ЦЕНТРЕ ИХ ВНИМАНИЯ ОКАЗЫВАЮТСЯ (ВСЛЕД ЗА ЖУРНАЛИСТОМ) СОБЫТИЯ НАСТОЯЩЕГО И ПРОШЛОГО.

Иногда это очевидно. Например, всё, что связано с выборами, военными конфликтами, спортом, деятельностью правительства, экономикой и т. д. и т. п. Всех интересует: кто станет будущим президентом, кто победит в войне, будет ли побит рекорд, снизит ли правительство налоги, не возрастет ли инфляция? Всё это — будущее. И именно об этом пишут газеты и рассказывают телепрограммы — даже тогда, когда речь идет о вчерашнем парламентском кризисе, о сегодняшней неудаче наших военных, о стабильности курса рубля за последние полтора года.

Многократно мною цитировавшийся Ортега-и-Гассет писал: «Буквально всё обретет для человека смысл только как функция будущего».

ЖУРНАЛИСТИКА ЕСТЬ БЕЗУСЛОВНАЯ ФУНКЦИЯ БУДУЩЕГО.

Именно в этом своем качестве она более всего интересует людей. И актуальность журналистики (то, что она живет сегодняшним днем) привлекательна для аудитории просто потому, что сегодняшнее — осязаемей, более знакомо, больше волнует возможностью изменить его своим решением (прошлое уже не изменишь, будущее — еще не изменить, ибо точно не знаешь, каким оно будет). Но всё это внешнее. Настоящая актуальность сегодняшнего как раз в том, что оно есть начало будущего, что, поняв его, — ты это будущее узнаешь, а следовательно, сможешь уже сегодня это будущее скорректировать или, на худой случай, к нему приспособиться.

Вот почему

ПРОГНОЗ ЕСТЬ ВЕНЕЦ ЖУРНАЛИСТИКИ КАК ТВОРЧЕСТВА И ПРОФЕССИИ.

Вот почему если в журналистском материале нет скрытого или явного прогноза, этот материал забудется сразу после прочтения и больше не будет никому нужен. Вот почему сегодня даже многие серьезные СМИ переполнены бредом астрологических прогнозов. Вот почему газеты печатают не описание погоды вчерашнего дня (как они делают со всеми остальными событиями), а прогнозы погоды на сегодня (то есть на остаток того дня, когда выходит утренняя газета) и на завтра.

Почему газеты не печатают столь же определенные и столь же концентрированные прогнозы событий и действий людей, как это делается с прогнозами погоды? По двум причинам. Во-первых, исполненные так же лапидарно, как и погодные, другие прогнозы очень легко проверяются, и свалить ответственность в случае ошибки на Гидрометеоцентр будет нельзя. Во-вторых, журналисты — это все-таки писатели. Им недостаточно просто сказать: завтра случится то-то. Им нужно продемонстрировать изысканность и эксклюзивность логики, которая привела их к такому выводу. Кроме того, для убедительности прогноза в журналистике чаще всего необходимо продемонстрировать свою информированность, то есть доказать, что он опирается на знание, в частности на такое знание, которого нет у других. Наконец, журналистика — это не наука, а потому в нее всегда необходимо вносить нечто «человеческое». А всё это требует пространства для изложения.

С учетом сказанного — взгляните в тексты газет и еженедельников, вслушайтесь в теле- и радиокомментарии. Вы увидите и услышите, что все они просто переполнены скрытыми и явными прогнозами. И

ИМЕННО ЗА ТОЧНОСТЬ ЭТИХ ПРОГНОЗОВ И ИДЕТ ГЛАВНОЕ СОРЕВНОВАНИЕ В СМИ.

И тут все равны — бульварные СМИ и качественные, телевидение и печатная пресса. Никто не имеет первоначального преимущества. Информация и прогноз, этим в принципе исчерпывается содержание СМИ в той их части, которая делает их СМИ, а не просто кулинарными книгами, каталогами мод и сборниками слухов о звездах политики, спорта, бизнеса, искусства и маргинальных ответвлений от всего этого (политменьшинства, секс-меньшинства, бизнесменьшинства и т. д.).

Правда, прогноз в журналистике нужно не только уметь давать, но и уметь давать вовремя. Дашь раньше, чем он затребован аудиторией, его никто не заметит и только ты сам будешь знать, что предсказал что-то раньше других. Уж коллеги-то точно об этом не скажут, хотя вряд ли не заметят. Дашь прогноз позже времени — он превратится в банальность, известную всем.

ПРОГНОЗ НУЖНО ДАТЬ ТОГДА, КОГДА ТРЕВОГА (ЖЕЛАНИЕ ПОЛУЧИТЬ ОТВЕТ) МАКСИМАЛЬНА, А САМИХ ОТВЕТОВ (ПРОГНОЗОВ) ЕЩЕ КРАЙНЕ МАЛО ИЛИ ОНИ ЕЩЕ ОЧЕНЬ РАСПЛЫВЧАТЫ, НЕ УДОВЛЕТВОРЯЮТ АУДИТОРИЮ СВОЕЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬЮ, ИНЫМИ СЛОВАМИ – НЕДОСТАТКОМ ОПТИМИЗМА (НЕ ГАРАНТИРОВАНО, ЧТО БУДЕТ ТАК, КАК ХОЧЕТ АУДИТОРИЯ) ИЛИ, НАОБОРОТ, ПЕССИМИЗМОМ (БУДЕТ СОВСЕМ НЕ ТАК, КАК ХОЧЕТ АУДИТОРИЯ).

Прогнозы можно давать и одновременно с другими, но при этом надо либо встроиться в прогностическую панель (встать в ряд с другими авторитетными прогнозистами), либо самому эту панель в своем тексте сформировать.

Если в вашей статье нет прогноза, выбросьте ее в корзину (хотя можно и напечатать, раз иного под рукой нет).

Прогноз — король аналитической журналистики. Как его грамотно составить? В общем-то, это целая отдельная наука, требующая и отдельной книги. Даже если речь идет о журналистском (более вольном, или фривольном, и менее ответственном, чем у экспертов, прогнозе). Но все-таки несколько советов я дам. Разумеется, я не беру тот случай, когда кто-то просто располагает неизвестной другим журналистам, как сейчас модно выражаться, инсайдерской информацией.

УДАЧНЫЙ ПРОГНОЗ НЕВОЗМОЖЕН, ЕСЛИ НЕ ОПИРАТЬСЯ НА ПЯТЬ ОСНОВАНИЙ: (1) НА ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ, ХОТЬ В КАКОЙ-ТО МЕРЕ, ЗНАНИЯ; (2) НА ЗНАНИЕ ЛЮДЕЙ, ДЕЙСТВИЯ КОТОРЫХ ПРОГНОЗИРУЮТСЯ; (3) НА ЗНАНИЕ О ТОМ, ЧТО В ПОЛИТИКЕ, КАК И В ЖИЗНИ, НЕ СЛУЧАЕТСЯ НИЧЕГО НОВОГО, А, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, В ПРОШЛЫХ СОБЫТИЯХ НАДО ИСКАТЬ ОПОРУ ДЛЯ ПРЕДСКАЗАНИЯ БУДУЩЕГО; (4) НА ИНТУИЦИЮ И УМЕНИЕ РИСКОВАТЬ (В ПРОГНОЗЕ); (5) НА УМЕНИЕ ОТРЕШИТЬСЯ ОТ ЖЕЛАНИЯ СПРОГНОЗИРОВАТЬ ТО, ЧТО ХОЧЕТСЯ.

Однако большинство удачных прогнозов, появляющихся в СМИ, по моим наблюдениям, основываются все-таки на скрытом от аудитории и коллег знании более или менее точной информации относительно того, что случится (но и это, в конечном итоге, заслуга журналиста, доказательство его профессионализма, хотя и не в сфере собственно прогнозирования), а также на умелой компиляции чужих прогнозов, высказанных ранее, но прошедших незаметно для публики.

Для прогноза же в чистом виде, если иметь в виду ход политических процессов, главное — знания. В 2000 и 2001 годах вся наша пресса была переполнена прогнозами относительно того, кто победит в ходе Большой медийной войны — Путин или Гусинский, Путин или Березовский. И очень многие журналисты (и даже эксперты!) — писали и говорили: Гусинский, Березовский. Не исключено, что они просто выдавали (в виде прогноза) желаемое за действительное. Я же руководствовался простым, но фундаментальным знанием: государство не может быть слабее одного из субъектов, пусть даже очень мощных, внутри своей страны. Если оно слабее — оно рушится (а в момент прихода к власти Путина этого не было). А раз не рушится, оно победит других субъектов политики не то что по одиночке, но даже и в совокупности. Короче говоря: государство, пока оно есть, победить нельзя. Это дало мне основание для прогноза победы Путина (а он выступал в тот момент от лица государства) над Гусинским (это я пи-сал и говорил открыто) и над Березовским (в силу понятных обстоятельств, здесь я обходился экивока-ми, которые, впрочем, сам Березовский прекрасно понимал), и прогноз оказался точным.

Другой случай — когда прогнозирование касается поступков конкретных людей. В августе 1999 года, после назначения Путина премьер-министром и фактически преемником Ельцина, я написал статью «Железная логика президентских загогулин», кстати, крайне понравившуюся моим друзьям и превосходным политологам Лилии Шевцовой и Игорю Клямкину, в которой дал, к сожалению, запоздалый, обратный прогноз. Суть его была в том, что все действия Ельцина, начиная с того момента, как он отправил в отставку Черномырдина, определялись поиском преемника (как актуальной сублимацией единственного его политического инстинкта — инстинкта личной власти). Если бы мне, писал я, пришло это в голову на полтора года раньше, насколько проще было бы предсказывать все действия Ельцина в 1998— 1999 годах. Но, добавлю сейчас, фундаментальных знаний не хватило. Мысль о том, что глава страны в последние годы власти думает только о продлении себя в преемнике, была нова для российской политики XX века (это теперь она — банальность), ибо реального опыта такой политики мы не имели (Горбачев вынужден был уйти гораздо раньше того срока, который отмерил себе во главе государства, и о преемнике даже не помышлял); не была эта проблема актуальной и для Сталина, Хрущева, Брежнева).

На этом пока всё. Я, безусловно, коснусь еще темы журналистского прогнозирования, когда буду рассказывать о том, как писать аналитические статьи. Там, возможно, обнажатся и новые повороты этой интереснейшей темы.