Глава III. 143

«УМИРАЮ, НО ВЕРЮ, НАШЕ СОЛНЦЕ ВЗОЙДЕТ»… 143

Моральный дух Красной армии в годы Гражданской войны и в период перевода РККА на мирное положение: партийно-государственное видение концептуальных основ, организационная структура деятельности и нормативно-правовое обеспечение ее функционирования 143

Предварительные замечания. — Создание Красной армии. Разработка В.И. Лениным концепции морального духа Красной армии. — Взгляды Л.Д. Троцкого, И.В. Сталина на проблему морального духа Красной армии в годы Гражданской войны. — Дальнейшая разработка концепции укрепления морального духа РККА в период перевода ее на мирное положение. — Организационная структура деятельности по укреплению морального духа. — Нормативно-правовое обеспечение функционирования рассматриваемой организационной структуры 143

Глава IV. 205

«Я ЧЕСТНО ПОГИБ ЗА РАБОЧИХ»… 205

Практическая деятельность по укреплению морального духа Красной армии 205

Укрепление морального духа в полупартизанских формированиях и после создания Красной армии. — Постоянное падение морального духа войск. — Репрессии. Опора на коммунистов, увеличение партийной прослойки в войсках. — Разъяснение целей и задач борьбы с противником и мобилизация на этой основе на качественно выполнение боевых приказов. — Агитационно-пропагандистская работа. — Культурно-просветительная работа. — Формирование высокого наступательного порыва. — Продолжение репрессий. — Радикальное сокращение РККА после окончания фронтовой Гражданской войны и необходимость сохранения ее боеспособности. — Резкое снижение уровня морального духа Красной армии. — Меры по укреплению морального духа РККА. 205

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 272

ПРИЛОЖЕНИЯ 280

Приложение 1 280

Сведения о некоторых исторических персоналиях 280

Приложение 2 290

Краткая справка о некоторых военных терминах 290

Приложение 3 292

О Кратком курсе истории ВКП (б) 292

Приложение 4 294

Книжка красноармейца (извлечения) 1918 г. 294

Приложение 5 297

К вопросу о надругательстве над трупом 297

генерала Л.Г. Корнилова 297

Приложение 6 299

Приказ 299

Революционного Военного Совета Республики 299

о мерах преодоления партизанства №180 299

Введение

Теснимый, уже не рассчитывая на помощь со стороны, которой взяться неоткуда, должен целиком возлагать свою последнюю надежду на моральное превосходство.

К. Клаузевиц

История учит: война — исключительно сложное явление, отличающееся многоаспектностью. Она представляет собой крайнюю форму разрешения социально-политических, экономических, идеологических, а также национальных, религиозных, территориальных и других противоречий между государствами, народами, нациями, классами, классами и социальными группами средствами военного насилия. Сколько бы ни мечтали утописты о мире без насилия, сколько бы ни проклинали кровопролитие, исторический опыт всех времен и народов убедительно свидетельствует: война — вечный спутник исторического развития человечества, приносящий ему множество бед. За 55 веков сообщество мировых цивилизаций пережило около 15 тыс. войн, унесших более 3,6 млрд человек. Относительно мирных лет насчитывается менее 300. Причем, по мере развития человечества войны приобретали более кровопролитный и разрушительный характер: XVII век унес жизни 3.3 млн человек, XVIII век —5,3 млн, а войны XIX века — уже 6 млн. Войны принесли человечеству и колоссальные материальные потери. Общую стоимость ценностей, уничтоженных во время всех войн, которые зарегистрировала память человечества, можно представить в виде гигантского золотого кольца по окружности Земли шириной 156 и высотой 10 метров¹.

Российское государство формировалось в условиях жесточайшего внешнего давления. Имеются данные, что на каждое столетие российской истории приходится примерно 20 войн. По крайней мере, раз в столетие наша страна подвергалась опустошительному нашествию. Можно сказать, что каждое поколение россиян переживало свою войну². Россия стала одним из первых государств, создавших постоянную армию, мощный военно-промышленный комплекс (с эпохи Петра I). За XVIII – XIX вв. в войнах погибли 10 млн россиян, в то время как население России в первой четверти XVIII в. составляло всего лишь 16 млн человек. В XVIII – XIX вв. Россия вела 22 наступательные, 4 оборонительные войны, 7 войн и 2 военных похода в интересах европейской военной политики. Она пережила 2 крупные внутренние войны, шесть бунтов³. 18 войн XIX в. в России заняли 67(!) лет⁴. Страна все время «работала на войну»: большая часть государственного бюджета шла на ее нужды. В начале XVIII в. — 83%, в начале XIX в. — 51%, в начале XX в. — 35%⁵. Проведенный военными историками подсчет только безвозвратных потерь в «больших» и «малых» войнах, которые являлись спутником истории России за период с 1900 по 2000 гг., составил цифру (только по личному составу вооруженных сил и других войсковых формирований) в 12 132 668 человек⁶.

Видимо, от войны никуда не деться. По крайней мере, в обозримом будущем. Но, несмотря на исторически опыт, кабинетные теоретики, попав под эйфорию прекращения «холодной войны» после развала СССР, выдвинули безапелляционный тезис о том, что России никто не угрожает. Они, эти кабинетные теоретики-утописты, конечно же, не правы. Циничные кровавые вылазки против нашего Отечества со стороны международного терроризма, предпринятые в начале XXI в., Грузино-южно-осетинский конфликт (август 2008 г.), в котором наша страна успешно совершила силовую акцию по принуждению грузинских агрессоров к миру — вот те исторические реалии, которые, надо полагать, должны развеять состояние благодушия, когда речь идет о национальной безопасности нашего Отечества.

Объект исследования — военнослужащие Красной армии в условиях Гражданской войны и перевода РККА на мирное положение в 1918 – 1923 гг. Причем, в период называемой фронтовой Гражданской войны (1918 – 1920) военнослужащие Красной армии имели статус комбатантов⁷.

Предмет исследования — деятельность органов государственной власти и военного управления Советского государства по укреплению морального духа Красной армии в годы так называемой фронтовой Гражданской войны (1918 – 1920) и в период перевода РККА на мирное положение (1921 – 1923). Здесь нельзя обойти стороной теоретические проблемы морального духа как сложного духовного образования.

Опыт вывел аксиому: в войне вооруженное противоборство всегда первично⁸. Однако, наряду с вооруженным противоборством, учит военная история, особое место всегда занимало духовное состояние войск. Еще наши далекие предки заметили зависимость побед и поражений от морального состояния армии. В сочинениях древнегреческого философа и историка Плутарха содержится один любопытный и поучительный фрагмент, суть которого сводится к следующему. Когда в Риме узнали о том, что царь этрусков готовится совершить нападение на землю римлян, в лагерь этрусков направили Муция Сцеволу. Прибыв во вражеский лагерь, Сцевола долго отговаривал этрусков от намерения напасть на Рим и даже соглашался принести дары воинственному противнику. Царь этрусков оставался непреклонен: «Рим должен пасть!» Тогда Муций Сцевола, исчерпав все доводы, использовал в переговорах последний аргумент: он вытянул руку над огнем очага и хладнокровно сжег ее. Царь этрусков был потрясен силой духа посланцев римлян. Его решимость напасть на Рим поколебалась: ведь он увидел, как сильны духом и мужественны те, на кого он собирается напасть. Понятно, что мы имеем дело с легендой. Но она показывает, насколько значимым является в войне духовное состояние тех, кто бьется с оружием в руках. А вот уже не легенда, а суровая правда истории: великий подвиг советского народа — победа в Великой Отечественной войне — свершился во многом потому, что те, кто принял смертный бой с фашизмом, являлись сильными духом. Приведем свидетельство побежденного немецкого генерала Г. Фриснера: «Советский солдат сражался за свои политические идеи сознательно... Я собственными глазами видел, как молодые красноармейцы на поле боя, попав в безвыходное положение, подрывали себя ручными гранатами»⁹.

Это ли не подтверждение глубокой мысли Наполеона о том, что во всяком военном предприятии успех на три четверти зависит от данных морального (духовного) порядка и только на одну четверть от материальных сил?¹⁰ Это ли не подтверждение взгляда Ф. Энгельса, мыслителя, прекрасно разбиравшегося в военной истории, писавшего, что для правильной оценки боевой способности армии, кроме учета качества и вооружения, количества и стойкости войск, «необходимо представление о ее моральном состоянии»?¹¹. Это ли не подтверждение мыслей российского генерала-легенды М.Д. Скобелева, отмечавшего, что раз офицер подметил слабость пульса части, то он обязан принять меры, во что бы то ни стало восстановить дух солдат и офицеров. И здесь, в понимании Скобелева, в русской армии можно опираться или на сердце, или на дисциплину в строгом ее проявлении. Иногда на то и другое вместе. Как видно, исторические прецеденты налицо.

Что же такое моральный дух армии? На данные вопрос пыталась найти ответ и передовая зарубежная, и передовая российская военная мысль. И небезуспешно. Знаковым трудом здесь, к примеру, можно считать статью уникального отечественного военного мыслителя генерала М.И.Драгомирова «Воспитание и образование войск». В ней перечисляются все структурные элементы такого понятия, как моральный дух: «чувство долга, доведенное до самоотвержения, способность не приходить в отчаяние в самых трудных положениях; неустрашимость, находчивость, способность выносить тягости и лишения военного времени»¹². Однако устоявшуюся дефиницию «моральный дух армии» в научной литературе вряд ли можно найти. Не стоит удивляться. Историческая наука — не математика. Не всегда можно дать четкие и однозначные формулировки.

Между тем, в исторической науке сформировался свой обширный понятийно-категориальный аппарат, который хотя и отличается достаточной подвижностью, периодической корректировкой внутреннего содержания определений, входящих в него, тем не менее, имеет одновременно и определенную устойчивость¹³. Такова диалектика.

Поэтому анализ литературы, причем увидевшей свет в различных цивилизационных измерениях, позволяет утверждать, что моральный дух — сложная категория. Она находится в тесном диалектическом единстве с такими понятиями, как духовный и боевой потенциал армии, моральный фактор в войне, а также морально-психологическое состояние личного состава (см. табл.1).

Таблица 1

Краткая суть категорий «моральный дух» и других, тесно с ней связанных¹⁴

Категория	Краткое определение
Моральный дух армии	Состояние сознания личного состава армии, характеризующее духовную способность и готовность вооруженных сил к действиям в соответствии со своим предназначением и поставленными задачами в военное и мирное время. Моральный дух армии — это также форма проявления и реализации духовного потенциала, важнейшее слагаемое боевого потенциала армии
Духовный потенциал армии	Состояние общественного сознания, определяющее максимальные возможности государства (коалиции государств) по мобилизации и организации населения на достижение политических, экономических, социальных, военных и других целей
Боевой потенциал армии	Совокупность материальных и духовных факторов, определяющих состояние вооруженных сил и их способность выполнять стоящие перед ними задачи, вести боевые действия, вооруженную борьбу
Моральный фактор в войне	Специфическая совокупность моральных, политических и психологических элементов духовных сил народа и армии, выражающих осознанное отношение к войне, желание и готовность воевать за цели и задачи справедливой войны, способность и решимость вынести все ее самые тяжелые испытания, трудности, не утратив при этом веру и волю к борьбе и победе
Морально-психологическое состояние личного состава	Качественная определенность личности, коллектива, характеризующая направленность и динамику психических процессов, межличностных отношений в воинском коллективе; выступает конкретной формой проявления и реализации духовного потенциала и морального духа армии, важной характеристикой боевых возможностей войск
Морально-психологическое обеспечение деятельности вооруженных сил	На государственном уровне — комплекс согласованных мероприятий, проводимых государственным и военным руководством, органами военного управления и должностными лицами армии и флота в целях достижения такого морально-психологического состояния личного состава и населения, которое необходимо для выполнения задач, поставленных в мирное время, и для достижения победы в войне (конфликте). На военном уровне — единый и неразрывный процесс формирования и поддержания у личного состава высокого боевого духа, устойчивого психологического состояния, развития других морально-психологических и боевых качеств, необходимых для успешного выполнения задач оперативной и боевой подготовки, повседневной деятельности войск, достижения высокой боевой готовности в мирное время и ведения боевых действий по защите государственных интересов в условиях войны

Военная история убедительно доказывает еще одну небезынтересную историческую теорему: моральный дух своих войск станет намного крепче, если будет подорван моральный дух войск противника. Не случайно, в библейской легенде упоминается о том, что Гедеон, ведя войны со своими многочисленными противниками, регулярно прибегал к военным хитростям и запугиванию врага. Однажды он смог так запугать противника, что тот, впав в смятение, ударил по своим войскам. Древние рукописи сообщают нам также и о том, что римляне, перед тем как совершить поход на врага, распространяли слухи о превосходстве своих легионов, невиданной храбрости римлян и их неодолимой решимости добыть победу. То есть, в далекой древности уже наметилось противостояние духа воюющих сторон, обоюдоострое оружие, имевшее целью укрепить моральный дух своих войск и подорвать его у противника. Это ничто иное, как (с точки зрения современной военной науки) психологическая борьба — активные действия враждующих сторон в информационно-психологической сфере. Категории «психологическая борьба» и «психологические операции», столь тесно диалектически переплетенные с категорией «моральный дух», представляют собой, как явствует из анализа источников и литературы, довольно сложные понятия (см. табл.2).

Таблица 2

Краткая суть категорий «психологическая борьба» и «психологические операции»¹⁵

Категория	Краткая суть категории
Психологическая борьба	Комплекс мероприятий, направленных на изменение поведенческих и эмоциональных установок определенных групп людей и отдельных лиц по тем или иным вопросам в желательном направлении. В вооруженных силах данные мероприятия осуществляются в целях подрыва морально-психологического состояния войск и населения противника, противодействия аналогичным акциям с его стороны, укрепления морально-психологических качеств своих войск и населения. Они рассматриваются как специфическое оружие, с помощью которого повышается эффективность боевых действий. Психологическая борьба осуществляется с помощью психологических операций. Ведется в мирное и военное время
Психологические операции	Совокупность взаимосвязанных по целям, задачам, месту и времени мероприятий, информационно-психологического воздействия на войска и населения противника

Опыт военной истории также учит: значимость морального духа тех, кто воюет, особенно рельефно прослеживается в межгосударственных войнах. Подобное обусловлено в значительной мере тем, что в межгосударственных войнах, как правило, все ясно: кто есть кто. «Я не буду ценить жизнь больше свободы и не кину полководцев ни живых, ни мертвых», — проникновенно звучат из глубины веков слова из клятвы спартанцев. Ведь когда сапог чужеземца топчет родную землю, то сила духа тех, кто встал на защиту родных очагов, становится очень высокой. И уже 65-летний изможденный старик, бывший царский офицер и советский генерал, прекрасный военный ученый Дмитрий Михайлович Карбышев, находясь в фашистском плену в концлагере Маутхаузен, перед мученической смертью гордо бросает в лицо своим палачам, пытавшимся купить его душу, что его убеждения «не выпадают подобно зубам от недостатка витаминов в лагерном рационе». А Николай Гастелло, Зоя Космодемьянская, Александр Матросов, тысячи им подобных уходят в бессмертие.

Намного сложнее дело обстоит с гражданской войной, то есть войной внутри государства, имеющей множество специфических особенностей по сравнению с войной «внешней». Не случайно, в «Международной энциклопедии социальных наук» гражданские войны разделяются на стихийные и планируемые. Причем, последние кратко характеризуются как «патология в политике»¹⁶. История мировых цивилизаций свидетельствует: в отличие от обычных войн гражданская война не имеет четких границ — ни временных, ни пространственных. Трудно установить определенную дату ее начала, четко провести линию фронта. Становится затруднительным четко провести грань между «своими» и «чужими» — гражданами одного государства. Однако и в гражданских войнах моральный фактор, как показывает военно-исторический опыт, также занимает одно из ведущих мест. Не является исключением и Гражданская война в России. Но нельзя отрицать, что здесь налицо и серьезная специфика, порожденная тем, что наша Гражданская война — сложное, уникальное явление, во многом не имеющее аналогов во всемирной истории, ибо она явилась ничем иным, как трагической страницей истории нашей Отчизны — цивилизационным разломом, положившим начало болезненному процессу смены цивилизационных парадигм. Это требует дополнительных рассуждений.

Гражданская война… Какое страшное словосочетание. Ведь русский стреляет в русского! Но сколько поколений советских людей воспитывалось на «героике Гражданской войны»! Понадобилось более семидесяти лет, чтобы постепенно пришло горькое понимание того, что и поручик Голицын, и Анка-пулеметчица принадлежат истории России. В той безумной Гражданской войне у не столь уж далеких предков наших, у каждого была своя правда. И в жестокой битве за нее, матушку-правду, захлебнувшейся собственной кровью ее бойцов, никто не хотел уступать. Анатоль Франс как-то высказал такую мысль: из всех видов кровавого безумия, которое называется войной, наименее безумной является все же Гражданская война, ибо в ней люди, по крайней мере, сознательно, а не по приказу, делятся на враждебные лагери¹⁷. Однако с такой сентенцией не согласился Троцкий. По его мнению, когда в России шла Гражданская война, «создалось ожесточение, всегда сопровождающее гражданскую войну»¹⁸. По нашему суждению, Троцкий намного ближе продвинулся к истине в своих оценках, нежели Франс. Абсолютная непримиримость противоборствующих сторон — вот, пожалуй, одна из самых отличительных черт именно русской Гражданской войны. Лучше, чем М. Волошин не скажешь. Одна из самых ярких звезд на звездном небосводе Серебряного века русской культуры летом 1919 г., когда ВСЮР предприняли поход на Москву, писал:

Одни идут освобождать Москву и вновь сковать Россию

Другие, разнуздав стихию, хотят весь мир пересоздать.

И там, и здесь между рядами звучит один и тот же глас:

Кто не за нас, тот против нас. Нет безразличных: правда с нами!

Именно ради правды своей и красные, и белые, и зеленые применяли неограниченное насилие. Но оно выпускает на волю бесов, прячущихся где-то в глубинах человеческих душ. Люди становятся рабами этой машины, а потом сами попадают под ее колеса: океан крови, море слез, горы трупов. Тотемные знаки России… Печальны итоги «бала Люцифера»¹⁹. Но сегодня у нас есть счастливая возможность с высоты ушедшего времени, более широкого, освобожденного от эмоций и страстей, порожденных свежестью событий, взгляда на историю и ее героев, оценить прошлое, настоящее и спрогнозировать будущее.

Что же такое российская Гражданская война? По мнению академика РАН Ю.А.Полякова — «длившаяся около 6 лет вооруженная борьба между различными группами населения, имевшая в своей основе глубокие социальные, национальные и политические противоречия, проходившая при активном вмешательстве иностранных сил в различные этапы и стадии, принимавшая различные формы, включая восстания, мятежи, разрозненные столкновения, крупномасштабные военные операции с участием регулярных армий, действия вооруженных отрядов тылу существовавших правительств и государственных образований, диверсионно-террористические акции»²⁰. И, думается, что можно согласиться с такой дефиницией (по основным позициям) даже десять с лишним лет спустя. Точно так же, как и с другим определением, принадлежащим Полякову: «История Гражданской войны — гигантское поле для ученого, сложнейший узел социальных, национальных, политических, экономических, военных, нравственных проблем, переплетенных между собой с такой причудливостью, какую не придумать ни одному писателю-фантасту, — пишет маститый ученый. — Невиданные перемены в жизни десятков миллионов людей, крутые изломы. Чистота помыслов и немыслимая грязь, благородство и подлость, верность идеалам и предательство. Непрерывно раскручивающаяся спираль насилия. Опаленная огнем межа, пролегшая не только между классами, партиями, бойцами, но раскалывавшая семьи, разлучавшие любящие сердца»²¹.

Необходимо подчеркнуть то, что Гражданская война в России сложнее, чем противоречия между рабочими и капиталистами, крестьянами и помещиками. Она включала в себя борьбу следующих основных сил: социалистических; анархических; буржуазно-демократических; реакционно-монархических. Кроме того, в Гражданской войне столкнулись центробежные и центростремительные тенденции; национальные и политические течения. Нельзя не отметить, что в рамках Гражданской войны прошла еще и советско-польская война. Война специфическая, на которую существенный отпечаток наложила вторая русская смута. Это нашло отражение, в частности, в столкновении национальных и интернациональных идей²². Причины Гражданской войны в России — не в попытках различных партий и группировок захватить (или вернуть) политическую власть. Они значительно глубже и кроются в тех глубинных социально-политических, экономических и духовных процессах, приведших общество к той грани, за которой начался этап вооруженного насилия и массового насилия. Того самого страшного красного и белого террора.

Слева забор, справа забор,

И ничего кроме тьмы.

Красный террор, белый террор —

Пир во время чумы

Ротмистр — враг. К стенке, моряк,

Ставь его, гада, скорей…

Хорошо, со всей присущей его таланту энергией, схватил сущность дикого действа красного и белого террора замечательный поэт, автор-исполнитель А. Розенбаум. Безусловно, положительно, что сегодня красный и белый террор стал предметом исследования в постсоветской и современной зарубежной исторической науке²³. В частности, выдержала второе издание уникальная монография профессора А.Литвина. В ней автор смог с позиций беспристрастности (насколько, конечно, возможно) показать всю паталогичность террора, в какие бы одежды он ни рядился²⁴.

Но удивляет и возмущает, когда некоторые публицисты, надо полагать, в угоду политической конъюнктуре, начинают полемизировать на тему: «Чей террор был лучше, красный или белый?». И, как правило, склоняются к мысли, что белый был «гуманнее»! Прямо цинизм какой-то с элементами некрофилии. Конечно, можно найти различия между тем и другим. Например, белые считали достаточным основанием для расстрела причастность обвиняемого к деятельности коммунистических властей; большевики расстреливали людей не только за их политические взгляды, но и за принадлежность к «эксплуататорским классам». Белые политические режимы не принимали нормативно-правовых актов, подобных печально известному нынче постановлению Совета народных комиссаров от 5 сентября, «О красном терроре»²⁵. Генерал А.И. Деникин не подписывал таких телеграмм, какие подписывал Ленин. Например, в Пензенский губисполком от 10 августа 1918 г.:

«Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.

1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2) Опубликовать их имена.

3) Отнять у них весь хлеб.

4) Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме.

Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц и кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение.

Ваш Ленин

Найдите людей потверже»²⁶.

Но это все представляет чисто академический исследовательский интерес. Мизантропская сущность политики красного и белого террора не меняется. «…Когда пришли деникинцы, они вытащили из общей ямы 16 разлагающихся трупов и положили их напоказ. Впечатление было ужасное, но — к тому времени они сами расстреляли уже без суда несколько человек, и я спрашивал у их приверженцев: думают ли они, что трупы расстрелянных ими, извлеченные из ям, имели бы более привлекательный вид». Почитать бы современным «жуликам эфира, мошенникам пера» эти строки из письма В.Г.Короленко, писателя-гуманиста, адресованные в 1920 г. одному из видных большевистских политических деятелей А.В.Луначарскому²⁷. Быть может, не стали бы тогда полемизировать о «прелестях» белого или красного террора…

Последствия Гражданской войны ощущаются до сих пор. Можно по-разному относиться к первому президенту суверенной России Б.Н.Ельцину, но вряд ли стоит ставить под сомнение его оценку, данную в 1994 г. о том, что проклятие Гражданской войны витает над Отечеством и сегодня²⁸. Ее подтверждают печальные страницы нашей истории. Вот только некоторые факты, в которых можно усмотреть влияние Гражданской войны: геноцид казачества; насильственная коллективизация; депортация целых народов в годы Великой Отечественной войны; расстрел демонстрации рабочих в Новороссийске (1962 г.); этнические региональные конфликты в СССР (1988 – 1991 гг.); ГКЧП (1991 г.); события в г. Москве (октябрь 1993 г.); первая чеченская война (1994 – 1996 г.). И данные факты, по нашей оценке, ставят под сомнение вывод исследователя С.Г.Кара-Мурзы. Он считает, что бывшие противники примирились на основе признания новой советской государственности. «Всем уже было очевидно, что в этой оболочке восстановилась Россия и смогла укрепиться для большой войны с новым тевтонским нашествием. В этой Отечественной войне на взаимных обидах гражданской был поставлен крест»²⁹. Слишком категоричная позиция Кара-Мурзы. Причем, подобное серьезное обобщение не базируется на соответствующем фактографическом, фактологическом и аналитическом материале. Не все так однозначно и прямолинейно с «проклятием Гражданской войны», что витают над Отечеством. Видимо, нет оснований утверждать, что оно снято с России…

Под каким бы углом зрения ни оценивалась Гражданская война в исторических источниках и литературе, ее сущность и содержание — безумие братоубийства. Можно, конечно, спорить (особенно, если оставаться апологетом марксистско-ленинского классового подхода к оценке событий и явлений в истории), но, в конечном итоге, нельзя не согласиться с Волошиным, утверждавшим, что молитва во время Гражданской войны может быть только за тех и за других. «Когда дети единой матери (России — Г.И.) убивают друг друга, надо быть с матерью, а не с одним из братьев»³⁰… А вот оценка безумия братоубийства, данная Мариной Цветаевой:

Все рядком лежат —

Не развесть межой.

Поглядеть: солдат.

Где свой, где чужой?

Белый был — красным стал:

Кровь обагрила.

Красным был — белый стал:

Смерть побелила.

Сегодня, когда мы знаем о годах второй русской смуты значительно больше, нежели в советское время, можно утверждать, что и красные, и белые, и «зеленые», и «жовтоблакитные» — все они являлись детьми великой России, «кровью умытой»³¹. Но Гражданская война завершилась генезисом новой советской социалистической государственности³². Однако за это пришлось заплатить неимоверно высокую цену — это 13 млн человек³³, сожранных Молохом революции и Гражданской войны. Кроме того, были разрушены многие ценности и обнажились новые в культурной идентичности россиян, так как они разделились, в конечном итоге, на долгие годы на «своих» и «чужих». Не случайно, последствия данных эпохальных событий ощущаются и сегодня как на уровне ментальности наших сограждан, так и на уровне конкретно-исторических социально-экономических, политических, духовных феноменов России постсоветской.

Хронологические рамки исследования — 1918 – 1923 гг. определены с учетом актуальности проблемы и в соответствии с замыслом монографии. Внутри них выделяются два интервала по времени, находящихся в тесном диалектическом единстве: 1918 – 1920 гг. — фаза Гражданской войны, характеризующаяся активными и масштабными боевыми действиями противоборствующих сторон (так называемая фронтовая Гражданская война); 1921 – 1923 гг. – реорганизация РККА в фазе угасания Гражданской войны в период ее перевода на мирное положение.

Цель исследования — осуществление системного комплексного анализа деятельности органов государственной власти и военного управления Советского государства по укреплению морального духа РККА в 1918 – 1923 гг., синтезирование научно обоснованных выводов, извлечение исторических уроков.

Авторский коллектив представляет на суд научной общественности коллективный труд. Мы сознательно не стали обозначать, кто и какие главы писал. При разработке монографии использовались личные исторические и историографические научные работы авторов, имеющие как непосредственное³⁴, так и опосредованное³⁵ отношение к предмету исследования. Из соображений элементарной научной этики мы не стали включать их в историографический анализ рассматриваемой темы. Ограничимся лишь таким замечанием: некоторые наши монографии получили положительную оценку в научных изданиях³⁶.

Часть материала, который будет излагаться ниже, нашла отражение (разумеется, в до предала обобщенном, кратком и фрагментарном виде) в ряде наших учебных изданий³⁷.

В книге помещены также и приложения, которые органически связаны с содержанием и наряду с данными текста служат документальным подтверждением выдвигаемых положений и выводов. Историческое исследование призвано не только стрелять фактами, но и быть заселено людьми. Поэтому в монографии имеются краткие данные о некоторых исторических персоналиях, фигурирующих в ней (см. прилож.1). В книге используется много военных терминов, необходимых для анализа, в первую очередь, боевых действий в Гражданской войне. Их краткая расшифровка в современной трактовке оформлена отдельным приложением (см. прилож.2). Монография снабжена списком сокращений.

Глава I.

ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРОБЛЕМЫ

Измерения теории и методологии истории. — Кризис отечественной исторической науки 1990-х гг. и перемены в ней в начале XXI в. — Теоретико-методологические ориентиры в формате монографии. — Подходы к исследованию проблемы. — Методологические принципы, методы исследования проблемы. — Теоретико-методологические особенности историографического анализа проблемы. — Принципиальные положения, составляющие общую концепцию монографического исследования. — Заключительные замечания

Монография — не статья. Тезисы любой монографии должны опираться уже не на первичный материал непроверенных источников, а на верифицированные выводы своих и чужих работ.

Л. Н. Гумилев

Ученый не обязательно должен всегда отвечать на вопросы, но он, безусловно, должен их правильно ставить. Иногда заслуга правильной постановки вопросов может оказаться даже более важной, чем нечеткий ответ.

Д.С. Лихачев

У историка, в спорах вокруг творчества которого еще долгое время будут ломаться копья, искрится мечи — Л. Н. Гумилева, есть уникальные рассуждения о четырех подходах к научной деятельности и результатам ее³⁸. В свете его рассуждений, приведенных в подстрочных примечаниях, заметим, что авторы монографии старались провести «обобщение накопленных знаний в системе аспектов, позволяющих обозреть предмет исследования целиком, а затем довести его до читателя»³⁹. Мы освоили предмет и прочувствовали тему. А чтобы сделать его доступным для читателя, вскрыли, выражаясь языком Л. Н. Гумилева, себе вену и каждую строку напитали своей кровью, разумеется, фигурально. Подобный стратегический подход к выполнению монографии потребовал тщательно подойти к подбору ее теоретико-методологических оснований. Именно они позволят успешно достигнуть поставленной цели и решить исследовательские задачи. Здесь требуются отдельные рассуждения.

Теоретико-методологические основания выполнения научных трудов по истории, всевозможные концептуальные построения — та сфера, где исследователь обрекает себя на огонь критики. Причем, часто по ученому стреляют из стволов тяжелой артиллерии крупного калибра. А ответить на убийственный огонь, порою трудно, так как сфера теории и методологии истории — такая область научных знаний, где нет до сих пор устоявшихся дефиниций, четко обозначенных законов (подобно, например, философскому закону диалектического синтеза). Тем не менее, мы выносим на суд научной общественности свое видение теоретико-методологических оснований нашего монографического исследования. Поиск новых моделей и подходов к изучению истории исторической науки происходит, во-первых, на уровне теоретико-методологическом (определение структуры и задач историографии, методов исследований и т.п.) и, во-вторых, на уровне исследований конкретных историо­графических проблем. Поэтому исследование рассматриваемой проблемы представляется целесообразным начать, оттолкнувшись от краткого освещения сущности дефиниции «методология». Общепринято полагать, что методология — учение о методе, наука о построении человеческой деятельности. Традиционно наиболее развитой ее областью является методология познавательной деятельности, методология науки. Методология — пограничная область каждой науки, через которую та соприкасается с другими науками, испытывая их влияние и, в свою очередь, взаимодействуя с ними. При этом необходимо подчеркнуть, что у нее очень сложные отношения с философией.

Методология может трактоваться с позиций философии, и философия может трактоваться в рамках некоей обобщенной методологии. Двусмысленность подобной ситуации проясняется исторически. Пока в науке доминировала вера в незыблемые познавательные стандарты, философия описывалась и оценивалась в терминах общей методологии познания. Но поскольку в XX в. познавательные стандарты обнаружили свою зависимость от самого процесса познания, от развитости познающего субъекта и от типа познаваемых объектов, постольку в основаниях методологии выявились социальные, человеческие, культурные, исторические «измерения» и потребовалось их социально-философское осмысление. В данном плане методология обнаружила свою условность, не в смысле ненадежности, а в смысле зависимости от определенных условий воспроизводящейся деятельности людей⁴⁰. В развитии современной методологии и теории познания все большее место занимают вопросы, связанные с выяснением динамики познавательных проблем, культурно-исторической природы познавательных средств, изменчивости категорий и понятий, с формированием новых познавательных установок и т.д. Данные вопросы, так или иначе, сопряжены с включением в анализ методологии философских представлений. Короче говоря, там, где речь идет о динамике методологии, неизбежно возникает проблема ее философского обоснования.

Философия сама выполняет методологическую функцию по отношению к отдельным наукам, что нашло особенно рельефное отражение в истории советской науки, когда в данном качестве монопольно выступал догматизированный марксизм в большевистском его измерении, в форме марксизма-ленинизма, перманентно развивавшимся лидерами и идеологами правившей в Советском государстве компартии⁴¹. Именно они официально объявили такой марксизм-ленинизм универсальной и единственно верной теоретико-методологической основой всех без исключения научных исследований⁴². Для социогуманитарных наук, в том числе и исторической, — возвели в абсолют⁴³. Здесь мы имеем дело с крайностью, нанесшей огромный ущерб отечественной исторической науке. Однако такая крайность не может поставить под сомнение признанный сегодня во всем мире философско-гносеологический потенциал классического марксизма. Конечно, если механически перенести всю совокупность взглядов и выводов классического марксизма середины прошлого столетия в начало XXI в. и некритически распространить их на исследование нашей проблемы, то это значит скатиться на позиции догматизма. Того догматизма, главную характерную черту которого четко определил Г.– Ф. Гегель — одностороннее рассудочное мышление, когда «исключаются противоположные определения»⁴⁴.

Между тем, и сегодня в вопросах исследования процесса историко-научного познания можно опираться на основные выводы диалектического материализма. Это относится к той его части, которая рассматривает любой объект как систему, конечную во времени и пространстве, и, в то же время, находящуюся в непрерывном изменении, то есть в возникновении и исчезновении тех или иных ее сторон. Системный подход диалектического материализма предполагает понимание всякого объекта как стройной системы элементов, на которые он объективно распадается, и, одновременно, как элемента более широкой системы. Только рассмотрение объекта в развитии, во взаимодействии его внутренних элементов и в совокупности внешних взаимосвязей дает возможность описать сложность процесса научного познания, выступающего как закономерная и высшая форма отражения действительности в сознании⁴⁵.

Итак, выполнение философией методологической функции по отношению к отдельным наукам является одной из ее функций. Однако на современном этапе подобная функция связана не с предписыванием научным дисциплинам норм и правил исследования, а с выяснением характера проблем и парадоксов, требующих переработки познавательного аппарата отдельных наук, уточнения условий познания⁴⁶. Исходя из вышеизложенного, авторы монографии, полно прослеживая развитие логики и уровень разработки проблемы морального духа Красной армии и ее укрепления в 1918 – 1923 гг., рассматривают методологию истории в двух измерениях:

1. Методология истории есть теория исторического познания.

2. Методология истории есть система принципов, методов и понятий исторического познания.

Кроме того, нельзя не отметить, что методология в исторической науке играет роль системы мировоззренческих выводов, своего рода доктринального взгляда на исторический процесс в целом. Авторы монографии не склонны, однако, абсолютизировать, а тем более догматизировать вышеупомянутый уровень методологии. Подобное детерминируется тем, что сегодня в исторической науке царит методологический плюрализм, в условиях которого развивается историографический процесс.

Наукой истории давно доказана истина: накопление фактического материала само по себе ничего не прибавляет к пониманию прошлого без их объяснения. Еще в начале XIX в. крупный российский мыслитель П.Я.Чаадаев писал, что сколько бы фактов ни накапливалось, они «никогда не приведут к полной достоверности, которую может дать нам лишь способ группировки, понимания и распределения»⁴⁷. Такое «понимание и распределение» определяется теоретико-методологическими представлениями историка. Они и есть та «точка зрения», без которой, писал П.Б.Струве, разобраться в фактах нельзя⁴⁸. И степень эффективности объяснения во многом зависит от правильно выбранного теоретико-методологического ключа⁴⁹. При этом необходимо особенно подчеркнуть то, что в научном поиске произошла качественная смена традиционных гносеологических установок, заключавшихся прежде в рассмотрении исторического процесса через определенную систему марксистских категорий. Помимо того, что это породило ряд новых проблем, касающихся современных категориальных оснований исторического познания и особенностей понимания онтологической природы исторического, данные изменения затронули специфику отношения историков к историческому прошлому и его интерпретациям⁵⁰. Столь сложная, противоречивая ситуация, имевшая место с конца 1980 и все 1990-е годы, не могла не заострить проблему определения личной методологической позиции исследователя. Понятно, что выбор методологии исторического исследования — неотчуждаемое право ученого. Однако такое право влечет за собой и обязанность — не гнаться за новомодными исследовательским парадигмами, а находить оптимальные методологические решения в научной работе. В начале XXI в., когда появились некоторые основания для утверждения о том, что кризис исторической науки идет на убыль, значимость выбора учеными оптимальных теоретико-методологических основ для трудов еще больше усиливается по следующим основаниям:

1. Развитие исторической науки характеризуется в начале XXI в. (в отличие от 1990 годов) глубокими переменами и принципиально новыми тенденциями не только в динамике, но и в аналитическом осмыслении. Подобные перемены по-разному, порой альтернативно воспринимаются и оцениваются учеными, практиками, однако являются общепризнанными.

2. Изменения затрагивают сущностные аспекты научных отраслей истории:

2.1.Обновляются содержание, формы и методы проведения исследований, подходы и принципы их организации, интерпретации результатов исторических и историографических изысканий.

2.2. Становится качественно иным характер взаимосвязи самой исторической науки с другими отраслями и областями знаний.

2.3. Все чаще ученые стараются избежать крайностей и односторонности.

3. В корпусе отечественных историков сложился некоторый консенсус по ряду принципиальных моментов: понимание того, что историографический процесс многомерен и выражается в следующем:

3.1. В наличии многообразных факторов внутреннего развития исторической науки, процессуальная сторона которого не задается условиями жестких детерминант.

3.2. Потребность необходимости применения новых, нетрадиционных для советской исторической науки методов историографического анализа и историософского синтеза с целью более глубокого восприятия и понимания природы исторического.

3.3. Появление тенденции представлять историческое знание в своем внутреннем становлении в качестве единого процесса развития исторической мысли, с одной стороны, и желание обращаться к историческому прошлому с особой системой вопросов и получать в результате совершенно отличную от традиционной картину рассмотрения исторического процесса — с другой стороны.

3.4. Достижение определенного согласия по ряду принципиальных позиций относительно признания незавершенности процесса познания, что дает возможность рассматривать исторические и историографические исследования в условиях методологического плюрализма⁵¹.

Разумеется, все это происходит на фоне жесткой борьбы старого и нового. Но необходимо подчеркнуть следующее принципиальное обстоятельство: современный этап развития отечественной исторической науки (особенно после смены цивилизационной парадигмы) показывает, что в историческом исследовании по-прежнему наиболее сложными являются проблемы методологии и методики⁵².

В 1990-е гг., когда отечественная историческая наука находилась в теоретико-методологическом кризисе, концептуальная сторона исторических исследований являлась либо крайне размытой, либо тяготела к преобладанию иррационализма и интуитивизма, заимствованных из западноевропейской философии. Однако в то время продолжалось и развитие рационалистических традиций, свойственных русской исторической и историографической школе, что обеспечивало, в конечном итоге, противоречивое сложное, но все же поступательное развитие историографического процесса⁵³. Исходя из вышеизложенного, авторы выдвигают следующие теоретико-методологические ориентиры в формате своей монографии:

1 Приоритет рационализма в процессе историко-научного и, в том числе, историографического познания.

2.Осторожное, взвешенное отношение к постмодернистским концептуальным построениям в сфере теории, методологии и истории исторической науки, так как для постмодернистского понимания и осуществления историко-научного познания характерно разочарование в глобальных историко-теоретических построениях. Выглядит дискуссионным в постмодернистских концепциях излишняя концентрация внимания на выражении недоверия к метарассказу, то есть недоверие к тому целостному историческому знанию, которое предлагают историки⁵⁴. У постмодернистов в их исторических представлениях, по меткой характеристике Г. Померанца, «господствует незнание и нежелание знать, куда движется человеческое общество»⁵⁵. Одновременно отрицается роль эмоционального и субъективно-личностного в познании⁵⁶.

3. Признание закономерности и необходимости перехода от эмпирического уровня в познании исторического и историко-познавательного процесса к теоретическому уровню его понимания и объяснения.

Авторы монографии старались положить в основу личного теоретико-методологического видения рассматриваемой проблемы принцип плюрализма. Он означает, в широком смысле, свободу выбора методологической ориентации; в узком смысле — взаимодействие различных познавательных средств на основе принципа дополнительности. В конечном итоге, теоретико-методологической основой нашего исследования стали положения и выводы предшественников, оставивших заметный след в теории и методологии исторического познания.

Однако ядром методологии исследования остался проверенный десятилетиями диалектический и диалектико-материалистический подходы⁵⁷. Диалектический подход в научном исследовании подразумевает, в первую очередь, использование объективно обусловленных, научно разработанных, практически проверенных и наиболее эффективных в конкретных условиях диалектических принципов исследования: взаимоотношений общего и особенного, качества и количества, целого и части, принципов комплексности, системности, развития и пр.⁵⁸ Диалектический подход тесно связан с диалектико-материалистическим подходом, так как в рамках последнего подхода развитие познания, в том числе и научного, понимается как объективный процесс, развивающийся в форме субъективной познавательной деятельности исследователей. Определяющими факторами развития процесса познания выступают внутренние и внешние противоречия, а сам процесс в целом — последовательность качественно различных ступеней восхождения от простого знания к сложному, от менее полного к более полному знанию, от низшего знания к высшему, в том числе и в ходе историко-научного познания⁵⁹. Данные подходы позволяют рассмотреть процесс укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. темы в многообразии возникающих глубинных связей и отношений. При разработке монографии авторы опирались также на следующие подходы:

1. Развитый системный подход. «Систематика, присущая науке, — конечно, настоящей, подлинной науке, — есть не наше изобретение; она кроется в самих вещах, и мы просто ее открываем», — писал видный философ Э. Гуссерль⁶⁰. Подобную позицию можно, естественно, и не принимать, но, в конечном итоге, с ней трудно не согласиться. В системный подход входят представления о целостности объектов мира, соотношении целого и частей, взаимодействии системы со средой как об одном из условий ее существования, иерархической структурированности каждого объекта⁶¹. Поэтому фундаментальным постулатом теоретико-методологической базы монографии стало представление о системном характере объекта и предмета исследования. Они в любом историческом исследовании отличаются сложностью, а предмет исследования — еще и многоаспектностью. Применение системного подхода позволит выстроить иерархию аспектов в исследовании проблемы деятельности властных структур по укреплению морального духа Красной армии в 1918 – 1921 гг., установить внутренние связи между ними, определить наиболее значимые из них.

2. Компаративистский подход, являясь аспектом об­щенаучного сравнительно-исторического метода⁶², позволяет выявить сходство и различие в деятельности властных структур по укреплению морального духа Красной армии в период фронтовой Гражданской войны и в период перевода РККА на мирное положение. При его помощи можно выявить различные факторы, определяющие данные процессы.

3. Формационный и цивилизационный подходы. В современной науке наметилась тенденция противопоставления формационного и цивилизационного подходов⁶³. Причем, подобное противопоставление происходит в формате «или – или». Думается, что здесь методологическая крайность. По оценке авторов монографии, каждый из рассматриваемых подходов необходим и важен, но недостаточен сам по себе. Методологию формационного подхода рано отвергать. Задача состоит как в ее модернизации, так и в сопряжении с цивилизационным подходом⁶⁴. И не случайно, сегодня имеются взвешенные оценки как положительных, так и отрицательных сторон формационного и цивилизационного подходов к изучению истории⁶⁵. Ученые заговорили о необходимости их синтеза⁶⁶. С подобной позицией соискатель солидаризируется. Применительно к теме данной монографии формационный подход используется, в первую очередь, при определении роли и места Советского государства в разработке концептуальных основ проблемы морального духа Красной армии, определения движущих сил данного процесса. Цивилизационый подход выразился, прежде всего, в том, в эпицентре анализа различных аспектов рассматриваемой проблемы ставится человек-воин как конкретный первичный субъект-носитель морального духа армии. Это и является практическим проявлением требований цивилизационного подхода к изучению истории — изучение прошлого в человеческих измерениях.

4. Историко-ситуационный подход подразумевает рассмотрение явлений и процессов в контексте соответствующей исторической ситуации.

5. Историко-ретроспективный подход раскрывает смысл явлений и значение прошлого с определенной исторической дистанции, когда уже в той или иной мере обнаружились исторические результаты соответствующей деятельности в прошлом. Это, естественно, позволяет лучше понять объективную значимость и дать ей более глубокую оценку.

6. В качестве особенных методологических подходов следует расценивать тот факт, что авторы монографии опирались на ряд историко-философских законов⁶⁷ и понятий, на достижения видных представителей мировой, отечественной исторической и другой общественной мысли, общеметодологические труды, направленные на осмысление истории и историографии как науки. Определенное место в монографическом исследовании принадлежит ретроспективному рассмотрению теоретических положений, выдвинутых видными представителями отечественной общественной мысли, государственными и военными деятелями о моральном духе армии и его роли как интегрирующего показателя боеспособности вооруженных сил государства.

Необходимо подчеркнуть, что современное научное знание — нелинейная система, состоящая из большого числа элементов. Особенность их заключается в том, что они не являются однородными, что еще больше усложняет науку как систему. Поэтому в научном исследовании, кроме методологических подходов, важное место отводится и методологическим принципам. Их значимость в конкретном случае усиливается тем, что предмет исследования монографии отличается многоаспектностью. Следовательно, не исключаются и плюрализм, и субъективизм в трактовке тех или иных аспектов предмета исследования. Здесь-то и нужны принципы в качестве методологических ориентиров. Научная работа выполнена при помощи таких общенаучных принципов, как объективность и историзм в изучении явлений, процессов, связей и отношений.

Объективность — рассмотрение как источникового, так и реального исторического материала по теме монографии во всем многообразии, без каких-либо заранее заданных оценочных суждений и конъюнктурных соображений. Это самый сложный принцип. Почему? Да потому, что субъективное восприятие реальности и ирреальности — вот подарок и одновременно наказание, данное нам Всевышним. «Sine ira studio»⁶⁸ — так призывал писать историю Тацит. Увы, он сам и нарушил прекрасный принцип. Не стоит доказывать доказанное: абсолютно беспристрастных историков не бывает. Разве только на кладбище. Однако это не снимает ответственности с ученого. Исследователь может принять любую точку зрения, но присваивать ее, например, объекту изучения, вряд ли оправданно. Как бы предвидя такой оборот, еще великий Гегель отмечал недопустимость и «важность выявления того, что содержится в скрытом виде». Но предостерегал: «не искать в древних философских учениях более того, что мы вправе там находить»; «не приписывать выводов и утверждений, которых они (философы древности — авт.) сами не делали»⁶⁹. Другими словами, никто не имеет права запретить художнику сказать: я это вижу именно так и никак иначе! Но общество вправе спросить с художника: 1. Почему именно так, а никак иначе? 2. Доказана ли позиция? 3. Нет ли в ней чего-нибудь от лукавого? Поэтому максимально приблизиться к научной объективности, наступив на горло собственным пристрастиям, симпатиям, антипатиям — дело совести, чести и профессионализма ученых. И если упомянутый выше постулат древних римлян «Sine ira studio», — по большому счету, все-таки утопия, то другой их принцип — «Salvo honore»⁷⁰— вполне приемлем для современных исследователей, так как им сопутствует новая социально-политическая и духовная обстановка, контуры которой наметились в российском социуме, вступившим в XXI век. А одна из ее характерных черт следующая: несмотря на все трудности как объективного, так и субъективного характера, новые подходы к изучению пройденного страной пути утверждаются все прочнее. В их ядре твердо займут первое место стремление к беспристрастности в изложении исторических фактов, первозданность информации из источников, не сенсационные, а вызывающие доверие архивные материалы.

Под историзмом подразумевается анализ каждого исследуемого факта в его развитии, взаимосвязи, взаимообусловленности, единстве прошлого настоящего и будущего. Все источники и литература проанализированы по проблеме как с точки зрения накопления и систематизации, так и с точки зрения их оценки и интеграции⁷¹. По нашему суждению, при всем неоднозначном отношении сегодня к ленинскому теоретическому наследию, в проблеме историзма нельзя не вспомнить о размышлениях В.И. Ленина. Он считал, что надо рассматривать каждый вопрос с точки зрения того, как явление возникло, какие этапы в своем развитии прошло, чем стало теперь⁷². Недопустимо верхоглядство — необходимо знать все факты⁷³. Надо полагать, даже самые ярые противники ленинизма, если они, конечно, не ослеплены политическим противостоянием, а порою просто зоологическим антикоммунизмом, вряд ли найдут весомые научные аргументы, чтобы опровергнуть такие взгляды лидера большевистской партии России.

С принципами объективности и историзма тесно связан принцип всестороннего подхода к изучаемым явлениям и фактам. Требуя учитывать всю совокупность признаков, характеризующих предмет исследования, данный принцип активизирует и придает гибкость научному мышлению. В силу такой способности этот принцип помогает при анализе предмета исследования держать в поле зрения все его аспекты. В методологические основания монографии входят и своеобразные принципы, помогающие целостному воссозданию исторического процесса, в контексте которого только и можно достичь понимания настоящего: принцип различия между прошлым и настоящим; принцип исторического контекста; принцип понимания истории как процесса. Наряду с общепринятыми принципами научного освещения исследуемой темы авторы старались в полной мере применять принцип здравого смысла. Ведь реальная история Отечества, его Вооруженных сил противоречивее и индивидуальнее в своем многообразии и единстве, чем общепринятые теоретические и методологические схемы, подходы и принципы. Кроме приведенных выше научных принципов, авторы монографии стремился придерживаться такой установки морально-этического свойства, как принцип корректности и деликатности в оценке фактов. Положения, изложенные выше, позволили, в конечном итоге, смоделировать целостную многоуровневую концепцию развития объекта и предмета монографического исследования.

Не меньшую роль в историческом исследовании играют и методы исторического познания, так как любой научно-познавательный процесс состоит из трех компонентов: 1) объекта познания, то есть прошлого; 2) познающего субъекта, то есть историка; 3) метода познания⁷⁴. Посредством метода познается исследуемая проблема, событие, эпоха. Методы исследования являются наиболее динамичным компонентом исторической науки, который движет ее вперед. Появление новых методов часто приводит к изменению соотношения и роли старых и новых, а не к утрате первыми всякого значения. В отличие от конкретно-исторических фактов и концепций, подверженных быстрому обновлению, методы исследования отличаются, по точной оценке академика И.Д. Ковальченко, наибольшей «живучестью»⁷⁵. Объем и глубина новых знаний зависят, прежде всего, от эффективности их применения. Разумеется, каждый метод может быть применен верно или неверно, то есть сам по себе он не гарантирует получения нового знания, но без него невозможно никакое познание⁷⁶. Поэтому одним из важнейших показателей уровня глубины исследования рассматриваемой темы выступают методы исследования, их разнообразие и познавательная эффективность. Причем, при историческом исследовании они должны быть сведены в систему, так как ни один из них, взятый в отдельности, не может быть абсолютным. Теоретико-методологическая база исследования рассматриваемой проблемы реализуется при помощи ряда конкретных общенаучных (исторический и логический, классификационный, контент-анализ, факторный анализ и др.), специально-исторических (системный и сопоставительный, синхронный и диахронный, методы экстраполяции и периодизации и др.).

Применение общенаучных методов позволило авторам монографии рассмотреть исследуемую проблему как процесс, в контексте исторической обстановки исследуемого периода и задач, решаемых обществом, познать основное содержание деятельности органов государственной власти и военного управления по укреплению морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. При их помощи классифицировались источники по их направленности, видам, по происхождению, авторству, прослеживался степень научной разработки проблемы, осуществлялся сбор и систематизация многочисленных архивных документов.

Применение специально-исторических методов⁷⁷ позволило нам сопоставить рассматриваемую деятельность на различных этапах, определить связь истории и современности, сравнить различные точки зрения на проблему, определить наиболее дискуссионные из них.

В монографии ниже будет да историографический анализ рассматриваемой проблемы. Поэтому следует заострить внимание на его некоторых теоретико-методологических особенностях.

Относительно применения принципа объективности в историографическом анализе необходимо подчеркнуть то, что авторы монографии стремились рассматривать историографические факты и историографические источники⁷⁸ во всем многообразии, без каких-либо заранее заданных оценочных суждений и конъюнктурных соображений. Ученый призван искать истину и следовать ей, не подчиняясь конъюнктурным соображениям и произвольно не идеологизируя и не политизируя историческую науку, отдавая приоритет гуманистическим ценностям, общечеловеческим интересам, но при безусловном учете национальных, классовых и прочих аспектов видения исследуемой проблемы. Руководствуясь принципом объективности, мы старались придерживаться следующих дополнительных методологических ориентиров:

1. Исключение авторских претензий на исчерпывающую полноту анализа и на оценку полученных результатов как абсолютной истины. Ведь результаты анализа историографических источников могут быть не одинаковыми у разных исследователей, поскольку каждый из них руководствуется собственным общим видением ситуации, а, следовательно, и своими критериями оценки работ предшественников.

2. Обеспечение уважительного отношения к предшественникам, что отнюдь не сводится исключительно к комплиментарным оценкам их наработок. Важно вычленить из них те работы, результаты которых позволяют ставить новые проблемы и задачи в науке или содержат методы, могущие быть использованными в решении уже сформулированных, но не решенных в науке задач и проблем. Нельзя замалчивать результаты, полученные тем или иным автором. Но нельзя и приписывать предшественнику результаты, им не полученные, или особенности, не присущие его работе. В противном случае, мы получим искажение фактов и произвольные выводы.

3. Выделение тенденций в анализе изучаемых проблем и, соответственно, поиск инвариантов в оценке историками тех или иных явлений и процессов. Учет при этом влияния на развитие исторической науки идеологии и политики.

4. Конкретность анализа историографических источников.

5. Осторожность в таком оценочном суждении, как «тенденциозность», по отношению к исследуемым историографическим источникам. Известно, что тенденциозность — избирательность, односторонность, последовательное проведение определенных идей, тенденций; пристрастность или предвзятость, необъективность и пр. Но вряд ли правомочно ставить знак тождества между внутренним содержанием таких понятий, как «тенденциозность» и «ложь», «противоположность истине», так как выбор фактов определяется той парадигмой, явно или неявно исповедуемой исследователем. Уместно в данной связи напомнить оригинальный взгляд К. Поппера: «…Все научные описания фактов в значительной степени избирательны, …они всегда зависят от соответствующих теорий. Эту ситуацию лучше всего можно описать, сравнивая науку с прожектором… Что высветит прожектор — зависит от его расположения, от того, куда мы его направляем, от его яркости, цвета и т. д., хотя то, что мы увидим, в значительной степени зависит и от вещей, которые он освещает. Аналогично, научное описание существенно зависит от нашей точки зрения, наших интересов, связанных, как правило, с теорией или гипотезой, которые мы хотим проверить. Но оно также зависит и от описываемых фактов. Все сказанное в высшей степени верно и в случае исторического описания с его «неисчерпаемым предметом исследования», как охарактеризовал его А.Шопенгауэр»⁷⁹. Однако если историк стоит на точке зрения истины, как высшей познавательной ценности, он будет стремиться описывать факты объективным образом, не допуская их преднамеренного искажения и умышленного сокрытия тех из них, которые противоречат принятой им концепции. Не станет большим преувеличением считать любое исследование тенденциозным в том смысле, что оно дает свой ракурс изображения действительности, неизбежно односторонний, как всякий взгляд. Невозможность охватить все характеристики объектов делает истину неизбежно неполной, частичной, относительной, то есть — тенденциозной. Отсюда следует, что тенденциозность как таковая — не порок. Упрек в тенденциозности при работе с корпусом историографических источников в интересах историографического анализа проблемы морального духа РККА и его укрепления в 1918 – 1923 гг. может стать справедливым лишь тогда, когда авторы монографии будут в состоянии указать на ложные или хотя бы неточные высказывания в критикуемом исследовании, на несоответствие обсуждаемого труда требованиям науки. Иначе подобные обвинения лишены гносеологических оснований.

6. Установление при анализе историографических источников степени обладания их авторами необходимой исходной информации для анализа. В каждой конкретной ситуации есть обязательный минимум данных, не располагая которыми, анализ ситуации проводить нельзя, ибо он будет ошибочным.

7. Выяснение отсутствия подмены действительных исторических фактов уже интерпретированными фактами. В случае такой замены совершенно необоснованно накладываются запреты на другие возможные объяснения исторических фактов, что объективно снижает степень доверия к заявленным результатам. Выводы, основанные не на действительных фактах, а на их интерпретациях, ненадежны и несостоятельны.

8. Недопустимость при анализе историографических источников выдвижения в качестве определяющего фактора каких-либо исторических событий, которые лучше изучены. При этом следует отдельно заметить, что, в целом, принцип объективности не может заблокировать индивидуальность исследователя, его личностное начало, к примеру, в оценке историографических фактов и источников. Подобное положение вполне сопрягается с методологическим плюрализмом, который сегодня налицо в постсоветской исторической науке⁸⁰.

Под историзмом при историографическом анализе проблемы авторы монографии понимают исследование процесса развития исторических знаний по теме как в хронологической последовательности, так и в их концептуальном единстве⁸¹. Историзм при историографическом анализе рассматриваемой в монографии проблемы обеспечивается: анализом каждого историографического факта и историографического источника в его развитии, взаимосвязи, взаимообусловленности; постижением истории разработки исследуемой темы в единстве прошлого, настоящего и будущего; рассмотрением всех историографических источников как с точки зрения их накопления и систематизации, так и с точки зрения оценки и интерпретации. При этом необходимо подчеркнуть, что именно для историографического исследования при применении принципа историзма особую значимость приобретают следующие, вытекающие из его сути конкретные требования: рассмотрение событий и явлений на основе соблюдения временной последовательности, преемственности смены периодов и этапов ее развития; анализ каждого историографического факта в процессе возникновения, становления и развития; исследование событий исторической науки в тесной связи с конкретными историческими условиями их появления. В целом, принцип историзма позволяет изучить развитие исторических знаний по рассматриваемой проблеме как в хронологическом плане, так и в диалектическом единстве.

В данной связи требуются отдельные рассуждения по поводу такого принципа историографического исследования, как принцип партийности. В советское время он являлся одним из необходимых жестких компонентов официально-охранительной науки и «мощным орудием правившей в стране компартии»⁸². Так, в учебнике «Основы марксистско-ленинской философии», рассчитанном на широкую аудиторию, отмечалось что научное мировоззрение, правильно отражая закономерности развития явлений природы и общества, защищает интересы тех классов, которые выступают как носители прогресса, за которыми будущее. В современных условиях таким мировоззрением является марксизм-ленинизм — мировоззрение самого передового класса — пролетариата и его авангарда, коммунистической партии. Партийность нашей философии заключается в том, что она сознательно и целенаправленно служит интересам великого дела строительства социализма и коммунизма. «Принцип партийности требует последовательной и непримиримой борьбы с враждебными делу социализма теориями и взглядами⁸³. А на уровне партийной пропаганды и популяризации исторических знаний подобные постулаты подкреплялись заклинаниями о непримиримости к «буржуазной и ревизионистской лженауке». Ведь они считают, в том числе, партийность несовместима с научностью. Если же вести речь об исторической науке в академическом ключе, то следует подчеркнуть то, что правившая в Советском государстве компартия смогла вести ввести принцип партийности в абсолют. Именно поэтому, например, ученым предписывалось, исходя из принципа партийности, руководствоваться одним из основных критериев историографической оценки исследований — их соответствию требованиям партийных и государственных документов⁸⁴.

Думается, что принцип партийности, в целом в исторической науке пока что рано списывать в архив. По той простой причине, что политизация исторической науки будет всегда. Пусть в рамках демократических политических режимов она будет проявляться в более мягких формах, нежели в авторитарных, а тем более, в тоталитарных политических режимах, но все-таки она будет иметь место. Причем, в современной России она иногда проявляет настораживающие формы. Так, в августе 2001 г., тогдашний премьер-министр М.М.Касьянов заявил о том, что необходимо «навести порядок» в преподавании истории России XXв. Слава Богу, что подобные заявления пока что оказались сотрясанием воздуха. Никакого нормативно-правового акта, вслед за столь авторитарными пожеланиями тогдашнего главы российского правительства, не издали. Нашлись, однако, шибко ретивые, вскоре отреагировавшие на волеизлияние власть имущих, например, таким трудом: Концепция преподавания новейшей отечественной истории XX века: Настольная книга учителя истории⁸⁵. В целом же, научная общественность тогда напряглась в ожидании возрождения, к примеру, постановления ЦК ВКП (б) «Об издании «Истории Гражданской войны» в 10-15 томах для широких масс, в виде сборников научно-популярных статей и литературных произведений»⁸⁶. Разумеется, с корреляцией такого документа в духе абсурда по постсоветски (просим читателей обратить внимание на выделенную нами речевую конструкцию «пока что»).

Значит, современному историографу принцип партийности поможет отделить в исследованиях ученых их достижения в работе с историческим материалом и выводы, которые они делали под прессом идеологических установок или политической конъюнктуры. Однако его применение в историографических исследованиях, проводимых в системе координат современных научно-исследовательских парадигм, требует осторожности и ограниченности. Принцип партийности можно использовать, преимущественно, при оценке научного вклада тех ученых, которые подчинили факты истории обоснованию позиций какой-либо партии. Между тем, вряд ли правомочно следовать в русле наметившейся в начале 1990-х гг. тенденции в постсоветской историографии, суть которой — исключительно нигилистическое отношение к принципу партийности в методологии исторических и историографических исследований. И хотя сегодня данная тенденция не получила большого распространения, авторы монографии считают обязательным продекларировать свое отношение к ней: она ненаучна. Так, если игнорировать полностью принцип партийности применительно к проблеме нашего исследования, то современный историограф будет вынужден:

1. Упустить из виду проверенные на прочность историей теоретические постулаты о решающей роли народных масс в защите Отечества, о необходимости укрепления морального духа армии.

2. Не учитывать вклад политических деятелей, ученых-историков, творивших в Советской России, СССР, русском зарубежье в разработку некоторых важных проблем историографии: об источниках и предмете исторического труда; об историческом и историографическом факте и источнике; о степени и критериях научности историографического анализа и др.

Относительно специальных историографических методов исследования приходится констатировать, что они (в отличие от специально-исторических и источниковедческих) в современной исторической науке менее разработаны. Здесь можно выделить, в первую очередь, фундаментальную монографию А.И. Зевелева⁸⁷, а также еще ряд работ⁸⁸. Авторы монографии использовали (в той или иной мере) многие из специально-исторических, историографических и источниковедческих методов исследования, имеющихся в распоряжении современных историков. С учетом специфики объекта и предмета исследования работы мы уделили особенно пристальное внимание некоторым методам, заслуживающим отдельной характеристики.

Использование проблемно-хронологического метода способствует расчленению данной темы на ряд более узких проблем, разработка каждой из которых рассматриваемся в хронологической последовательности. Метод периодизации позволяет выделить этапы и периоды в развитии историографии темы, отличающиеся в содержательном отношении друг от друга. Историко-сравнительный метод дает возможность провести сравнение достигнутых результатов в пределах каждого из выделенных этапов в разработке нашей темы. Методы логического и конкретного анализа обусловливают изучение историографических фактов и источников с учетом условий их возникновения и взаимовлияния, взаимосвязи теоретического и фактического, поиска конкретных причин, породивших определенные историографические явления. Применение метода актуализации выражается в определении ценности тех или иных исторических знаний по рассматриваемой проблеме. При обращении к документам используются как традиционный метод источниковедческого анализа, основанный на внешней и внутренней критике источников, установлении того, как отразились условия их создания в содержании, так и методы контент-анализа и факторного анализа, позволяющие извлечь информацию из больших массивов данных путем выделения совокупности количественных характеристик тех или иных объектов.

Принципы, методы, подходы, использованные нами, не исчерпывают, разумеется, рамок исследования, а призваны лишь выразить авторскую стратегию, которая дала возможность определить ряд принципиальных положений, составляющих общую концепцию монографического исследования. Ее можно выразить в ряде тезисов:

1. История подобна песне, из нее нельзя выкинуть ни единого слова, ни единого факта, если следовать исторической правде. Изучение истории не может дать плодотворных и положительных результатов, если она строится на предвзятости, полуправде, ложных посылках, мифах, легендах, а подлинные факты остаются как бы за кадром. Постижение любых событий независимо от эмоций, которые их сопровождают, проводится в конкретном контексте исторического развития. Нельзя подчиняться априорным мнениям, составленным по угодным схемам, идеологизировать историю до такой степени, что она теряет действительное содержание. Только под таким углом зрения возможен детальный анализ прошлого, позволяющий извлечь уроки для современности.

2. Для историка неприемлемо как и «очернительство» всего советского, кое было столь модным в начале 90-х г. XX в., так и апологетический восторг от традиционной сталинской историографии, догматических оценок, например, роли и места правящей коммунистической партии в советской истории и пр.

3. Нет ничего коварнее прописных истин, излагаемых в императивном ключе. Они часто бывают верными, но только до первого исторического ухаба. Как тут ни вспомнить глубочайшее философское обобщение великого И.-В. Гете: «Говорят, что посередине между двумя противоположными мнениями лежит истина. Никоим образом! Между ними лежит проблема»⁸⁹.

4. Деятельность органов государственной власти и военного управления по укреплению морального духа Красной армии в годы так называемой фронтовой Гражданской войны (1918 – 1920) и в период перевода РККА на мирное положение (1921 – 1923 г.) как процесс глубоко противоречивый, а порою и трагический — неотъемлемая часть истории Советского государства и его Вооруженных сил. А если смотреть дальше — то и России постсоветской, ее армии и флота. Без анализа этой проблемы, до сих пор глубоко не разработанной, невозможно достаточно полно представить историю Отечества на переломных ее этапах.

5. Исследуя сущность и содержание рассматриваемой деятельности применительно к конкретно исторической эпохе, следует учитывать, что на ее особенностях сказывались экономические, социально-политические и духовные процессы, имевшие место в означенных выше хронологических рамках.

Подчеркнем, что в научных изысканиях авторы всегда придерживались государственно-патриотической позиции. Даже в начале 90-х гг. прошлого века, когда слово «патриотизм», мягко говоря, было не в особой чести (причем, и у некоторой части «кремлевского бомонда»). Личностная государственно-патриотическая позиция многократно усилена тем, что авторы принадлежат к офицерскому корпусу России (чем очень гордимся). Вот постулаты, составляющие ядро личного авторского кредо:

1. Применительно к прошлому время остановилось. История у нас одна. Какие бы эмоции она ни вызывала — это наша история. Любому добропорядочному россиянину, вне зависимости от национальности и вероисповедания, она безгранично дорога.

2. Россия — наша страна, и мы ее частица. В конечном итоге, именно мы отвечаем за все, что произошло или может произойти.

3. Уроки прошлого — наши уроки и для нас.

Не исключено, что написанное в книге может кого-то вывести из душевного равновесия, возмутить либо привести в неописуемый восторг. Не надо оваций, комплиментов или проклятий. Будем искренне признательны, если получим конструктивные замечания и отзывы на монографию.

Конечно, работа, выносимая на суд читателей, носит научный характер. Но авторы позволили е небольшое отступление от классических канонов: вопреки известному мнению все-таки умудрились и запрягли «в одну телегу быка и трепетную лань». Книга написана не в строгом академическом стиле. В ней специфический научный язык перемешан с научно-популярным и публицистическим. Здесь не первый опыт. В 2003 году увидела свет монография «Белые волонтеры», написанная Г. М. Ипполитовым в соавторстве с московскими историками⁹⁰. После издания книги нас критиковали в кулуарах научной общественности за эклектику — смесь научного языка и научно-популярного. Однако подобный прием был применен и при написании «Красных орлов…»⁹¹. Критики уже было меньше… Критиковать, думается, если исходить из формальных признаков, есть за что. Но авторы же не выполняли, например, диссертационное исследование, где предъявляются жесткие требования к научному языку. Причем, на правительственном уровне, так как диссертация — научная квалификационная работа⁹².

И вообще, почему мы должны все время молиться на стереотипы? А как же тогда быть с афоризмом блестящего российского историка, мастера публичного выступления Василия Осиповича Ключевского, однажды с сарказмом заметившего, что «мудрено пишут только о том, чего не понимают»? Наверное, к месту вспомнить и великого французского философа Вольтера, утверждавшего, что все жанры хороши, кроме скучного…

Думается, читатели снисходительно и с пониманием отнесутся к продолжению такого эксперимента — смешению специфического научного языка с научно-популярным и публицистическим. Не станут классифицировать его по грибоедовски как «смесь французского с нижегородским». Тем более что авторы не изображают Колумба, открывшего Америку.

В 2001 г. Институт российской истории РАН выпустил в свет очередную книгу академика РАН Ю.А.Полякова — одного из видных ученых, долгие годы занимающегося проблемами отечественной истории XX века, — «Историзмы (мысли и суждения историка)»⁹³. Это не монография, не сборник статей, не воспоминания, а собрание высказываний и мыслей автора, выраженных большей частью в афористичной форме или при помощи сравнений. Но какой глубокий смысл несут подобные высказывания и мысли, хотя они и не выражены научным языком! По нашему суждению, создан отличный прецедент. Понятно, что изложение строгих научных истин популярным языком требует осторожности и взвешенности. Популярность, если ею злоупотреблять в погоне за красивой отточенной фразой, может в научных трудах превратиться в поверхностные взгляды и оценки, а хуже того — в примитивизм. Надеемся, что в монографии, предлагаемой вниманию читателей, подобного не случилось.

***

В историческом труде вопросы теории, методологии, принципов и методов исследования приобретают особую значимость, так как правильные ответы на них позволяют наметить своего рода «кроки исследовательского историографических фактов на новый уровень синтеза исторического знания по рассматриваемой проблеме. Решение научно-исследовательских задач, поставленных в монографии, возможно только с учетом того, что сегодня в исторической науке царит методологический плюрализм, в условиях которого развивается историографический процесс. Методологический плюрализм, имеющий место в современной исторической науке, означает: в широком смысле, свободу выбора методологической ориентации; в узком смысле — взаимодействие различных познавательных средств на основе принципа дополнительности. Поэтому все методологические подходы приемлемы, если использовать их комплексно, не абсолютизируя, не противопоставляя сильные или слабые стороны, а используя творчески «рациональные зерна» из всех исследовательских парадигм. Но не следует искусственно внедрять новомодные подходы.

Теоретико-методологическими ориентирами в формате данного монографического исследования являются следующие: приоритет рационализма в процессе историко-научного познания; осторожное, взвешенное отношение к постмодернистским концептуальным построениям в сфере теории, методологии и истории исторической науки; признание закономерности и необходимости перехода от эмпирического уровня в познании исторического и историко-познавательного процесса к теоретическому уровню его понимания и объяснения.

Глава II.

В ЛАБИРИНТАХ ИСТОРИОГРАФИИ И В ОКЕАНЕ ИСТОЧНИКОВ: КРОКИ МАРШРУТА

Предварительные замечания методологического характера. — Феномен советской историографии. — Особенности перестроечной, постперестроечной и постсоветской историографии. — Отечество в огне, а музы не молчали: первые попытки осмысления проблемы в зарождающейся советской исторической науке (1918 – 1920 гг.). — Свобода творчества, брошенная в темницу: исследование проблемы в условиях относительной творческой свободы и монопольного господства сталинской теоретико-методологической парадигмы (1920-е – первая половина 1950-х гг.). — Из оттепели в застой: история изучения проблемы в системе теоретико-методологических координат периода хрущевской оттепели и частичной реанимации сталинских подходов в советской исторической науке (вторая половина 1950-х – первая половина 1980-х гг.). — Иные времена — иные песни: перестроечная, постперестроечная и постсоветская историография проблемы (вторая половина 1980-х –до наст. времени). — С чужих берегов: несколько замечаний о зарубежной историографии проблемы. — Принципы работы с источниками. — Архивные документы и материалы. — Опубликованные документы советских органов государственной власти и военного управления. — Опубликованные документы правившей в Советском государстве коммунистической партии. — Труды крупных отечественных и зарубежных государственных, политических, военных, научных, общественных деятелей. — Эгоисточники (мемуары, дневники, эпистолярии) — Периодическая печать. Различные дополнительные и специфические источники.

Работа историографа во многом напоминает работу землекопа. Отжитая, жизнь лежит перед историком как сложный ряд слоев, скрывающихся один за другим. Историография начинает свое изучение с верхнего и постепенно углубляется внутрь.

В.О. Ключевский

Через источник, как часть минувшего, мы вживаемся в единство этого минувшего и, познавая часть, в ней уже познаем и целое.

Л. П. Карсавин

Аксиоматично, что любое историческое исследование, если оно претендует на высокое качество, не может состояться без корректного, вдумчивого изучения имеющихся наработок предшественников. Таковы правила игры для тех, кто служит музе Клио. Только ясный историографический анализ рассматриваемой проблемы дает ученым нить Ариадны. Именно при ее помощи ученые могут выйти из лабиринта фактов, суждений, оценок на дорогу обобщений, приближающих их к подлинной исторической правде. А такой лабиринт бывает настолько запутан, что лабиринт мифического царя Миноса — просто прогулка по Невскому проспекту. Непреходящая ценность добротного историографического анализа состоит в том, что он позволяет проследить развитие логики и уровень разработки исследуемой проблемы в исторической науке, в том числе выявить все важнейшие аспекты, основные тенденции, позитивные и негативные стороны исторического опыта укрепления морального духа Красной армии в 1918 – 1923 гг., а также определить перспективы дальнейшего исследования данной темы.

Но есть в науке истории еще одна аксиома: одним из необходимых условий качественного исторического и историографического исследования, как убедительно свидетельствует опыт всемирной и отечественной исторической науки, является накопление большого массива источников. В свое время М. Блок отмечал, что разнообразие исторических свидетельств почти бесконечно. «Все, что человек говорит или пишет, что он изготовляет, к чему он прикасается, может и должно давать о нем сведения»⁹⁴. В то же время А.С.Лаппо-Данилевский считал, что исторический источник становится таковым тогда, когда историк использует его для познания факта, независимо от того, является он «частью источника, или независимо возникшим объективно от этого источника»⁹⁵. Другое необходимое условие — уяснение представлений о степени репрезентативности источников. Уместно в данной связи напомнить о взглядах такой крупной и противоречивой фигуры в отечественной исторической науке, как Л.Н. Гумилев. Он писал, что при сборе первичных сведений степень точности мала, но при прослеживании долго идущего процесса случайные ошибки взаимно компенсируются, «благодаря чему можно получить описание, удовлетворяющее практической задаче — пониманию эпохи. И чем шире охват, тем выше точность»⁹⁶.

Монография базируется на обширном и многообразном корпусе источников. Обращение с ним требует предельной внимательности, научной порядочности, беспристрастности со стороны исследователя; умения использовать вполне конкретные приёмы, навыки, методы и принципы работы. Иными словами, современной методологии исследования. В исторической науке имеется стройная система источниковедческого анализа, в частности предполагающая изложение фактов и событий методологически верно, в строгом соответствии с действительностью; определение их объективной ценности; установление связей между ними и образование комплекса источников, необходимых для получения совокупности научных фактов⁹⁷.

При этом следует сделать замечание принципиального характера. Несмотря на то, что советское источниковедение находилось под перманентным организационным и идеологическим контролем руководящих органов правящей коммунистической партии, оно смогло, вопреки всему, выработать подходы к источниковедческому анализу, которые, по нашему суждению, не потеряли актуальности и сегодня: один и тот же источник может содержать и достоверные и недостоверные сведения по различным вопросам; определенную информацию можно извлечь даже из недостоверного источника, который в таком случае выступит в роли достаточного свидетеля тенденциозности; исторические источники, несмотря на их целевую сторону возникновения и субъективное отражение действительности, объективно отражают прошлое, поэтому нет таких, которые непригодны для исследования; наличие пробелов в источниках не отрицает возможности познания прошлого; вопрос лишь в том, чтобы использовать всю совокупность сохранившихся источников с максимальной полнотой⁹⁸. Но такие неординарные подходы на практике внедрялись не в полном объеме, имели место серьезные деформации. Советское источниковедение, например, следуя правилам игры, предложенным сверху, не признавало многих позиций так называемого «буржуазного источниковедения». Например, резко критиковалась нестандартная, противоречивая, дискуссионная, но все равно неординарная позиция американского теоретического источниковедения о том, что источники личного происхождения более свободны от классового содержания⁹⁹.

Пожалуй, самое тяжелое наследие советского времени для плодотворного развития источниковедения — засекреченность огромного пласта документов и тенденциозность документальных публикаций как порождение идеологического диктата. Особенно рельефно тенденция к тотальному засекречиванию всего, что было только можно засекретить, проявлялась в отношении документов и материалов периода революции и Гражданской войны в России. Что характерно: исследователей не только обкладывали красными флажками еще на дальних подступах к архивам, но им настойчиво внушали мысль: не стоит глубоко «копаться в документах классовых врагов» — необходимо просто найти разоблачительные материалы. Так, еще в 20-х гг. ушедшего века формулируется подход к публикации документов Белого движения. Известный советский историк С.А.Пионтковский писал, что необходимо изучать документы и историю врагов, «вскрывать ту ложь, которую пишут про себя сами участники белого движения»¹⁰⁰.

Авторский замысел историографического анализа проблемы монографии подразумевал кропотливую работу с огромным количеством источников, литературы, защищенных диссертаций, имеющих как прямое, так и косвенное отношение к теме монографии. Встал в данной связи с особой остротой вопрос о преемственности исследований по исторической проблематике. А он, как известно, в научных кругах воспринимается, начиная с 90-х гг. XX в., крайне противоречиво. Поэтому мы старался подойти с максимально возможной объективностью, корректностью ко всему, что уже сделано учеными. Здесь заключается большой смысл: бережное отношение к историческому наследию — надежный залог того, что святая связь времен не будет нарушена, а преемственность идей в развитии сохранится.

Известно также, что теория историографического познания, которая является составной частью теории исторического познания, предполагает выявление историографических фактов, выдвижение и проверку гипотез и тенденций развития исторической мысли и постановку исследовательских задач¹⁰¹. При этом историографическое познание выступает как специальная историко-познавательная деятельность, главной целью которой является научное познание процесса исследования конкретной исторической проблемы и обеспечение тем самым необходимых познавательных предпосылок для разрешения ее на качественно более высоком уровне.

Именно в ключе проблемно-тематической историографии, представлен на суд научной общественности историографический анализ проблемы морального духа Красной армии и ее укрепления в 1918 – 1923 гг. У проблемно-тематической историографии, как известно, очерчен свой круг вопросов. Тем более, сегодня, в новых исторических реалиях, она освободилась он идеологической функции, облаченной в цензурные шоры. Речь идет о том, что в России постсоветской государство не делает историографу, работающему в сфере проблемно-тематической историографии, социального заказа — проверять исторические исследования на предмет их «идеологической выдержанности», «верности курсу какой-либо политической партии» и т.д. Проблемно-тематическая историография призвана в первую очередь исследовать структурно-динамические характеристики исторического отображения того или иного круга явлений, реконструировать процесс складывания системы представлений о рассматриваемых событиях и явлениях в исторической науке. Для проблемно-тематической историографии наибольший интерес представляют дисциплинарная, институционализированная история, феноменология процесса историописания и его предметно-содержательные результаты.

Анализ основных тенденций эволюции историографии позволяет выявлять слабо изученные или практически не исследованные вопросы, тем самым, давая «целеуказание» дальнейшему развитию исторического познания, а также выясняя то, что «можно использовать, от чего следует отказаться, на какие проблемы взглянуть с новых позиций, как использовать опыт прошлых лет»¹⁰².

На современном этапе развития российской исторической науки феномен советской историографии требует глубокого осмысления и переосмысления. Постепенно становятся достоянием прошлого истории исторической науки излишне жесткие, категоричные суждения в отношении советской историографии, наступает время верификационных, академически взвешенных оценок. Сегодня все более устойчивый характер принимает тенденция осторожного подхода к изучению истории советской исторической науки, исключающего как огульный нигилизм, так и слепую апологетику.

Одним из таких верифицированных суждений может выступать следующее: вряд ли можно ставить под сомнение фактор активного государственного вмешательства в советскую историческую науку. Однако, как представляется, в попытке нахождения общих смысловых основ феномена советской историографии исследователи упускали из виду тот факт, что существование Советского государства в ХХ в. прошло, в свою очередь, несколько больших этапов. И в рамках данных этапов научная политика в области общественных наук, в том числе и исторического образования, академических институтов приобретала своеобразные черты, иногда кардинально отличавшиеся друг от друга. Нынешние тенденции историографии с ярко обозначившимся стремлением к междисциплинарности, то есть работе на стыке таких наук, как философия истории, культурология, психология науки, с одной стороны, и усилившимся интересом в среде историографов как к процессу научного творчества, так и самому историко-научному сообществу, предполагает более глубокое и разностороннее рассмотрение черт советской историографии.

Необходимо подчеркнуть, что существование исторической науки в советский период, безусловно, носило свои характерные черты. При этом, как представляется, прежде всего, следует выделить те особенности, которые, пусть в трансформированном виде, сохранились в исторической науке советского периода от предыдущей историографической традиции, и затем, соответственно, абсолютно оригинальные, сложившиеся под воздействием специфических условий существования в Советском государстве. К таким характерным чертам, судя по анализу литературы¹⁰³, можно отнести следующие:

1. Пусть и своеобразное, но продолжение участия советских историков в политической жизни страны, что явилось выражением усложнения общественно-политической структуры и появления надпрофессиональных элементов деятельности, конкурирующих с собственно профессиональными. После Гражданской войны от историков, при этом требовалась постоянная демонстрация лояльности, горячей приверженности идеям марксизма, советскому строю ради дальнейшего отстаивания научных взглядов. Несогласие или отклонение от марксизма и его постулатов влекло за собой подозрение в политической благонадежности относительно существующей государственной системы. Тем самым в советский период в отечественной исторической науке надпрофессиональные черты деятельности (идеологические или политические) стали зачастую определять содержание и смысл существования профессиональных.

2. Государственный контроль и планирование деятельности историко-научного сообщества. Бесспорно, что огромнейшее значение приобрело указанное влияние идеологических установок на внутренний мир науки. Влияние идеологии распространялось по многим направлениям. Изменения коснулись практически всех сторон жизни историко-научного сообщества. Наиболее глубокими и широкомасштабными, как представляется, эти изменения наблюдались в организационных формах науки, практике историописания (точке зрения на исторический процесс, проблематике и подборе персонажей историко-научных исследований, языке историописания), а также в процессе воспроизводства исторических знаний. В организационных формах науки наиболее важным изменением стало появление нескольких направлений исторической науки. Четко обозначились два основных направления: история коммунистической партии; история СССР.

3. Доминанта историко-партийного направления по сравнению с конкретно-историческим. Историко-партийное направление начало создаваться с первых дней существования советской системы и просуществовало до ее конца. Оно приобрело явно выраженную функцию поддержания и научного обоснования партийно-идеологических доктрин, с одной стороны, а с другой — буфера между партийно-государственными органами и собственно историко-научным сообществом. Стиль, традиции взаимоотношений между государством и историко-партийным направлением вольно или невольно переносились и на взаимоотношения со всем историко-научным сообществом.

Историко-партийная наука целиком отразила тот изначально прагматический, инструменталистский характер, который был заложен в нее создателями советской государственной системы. Данный прагматический характер заключался в создании марксистского видения истории России, подкрепляющего или, по крайней мере, не расходящегося с идеологическими постулатами.

Своеобразным отражением подобной инструменталистской функции исторической науки стало неравноценное существование историко-партийного и конкретно-исторического направлений советской исторической науки. Подчеркнем, что историко-партийное направление уже изначально поддерживалось и выделялось государством как наиболее приоритетное и важное по сравнению с конкретно-историческим. Это предопределило то, что взаимоотношения между данными направлениями являлись весьма неоднозначными. Уже изначально от первых дней существования основных историко-партийных институтов, выступлений основателя советской исторической науки М.Н. Покровского, историко-партийное направление носило агрессивный характер по отношению к конкретно-историческому, заявляя о своей первичности и приоритетности.

4. Директивность как основной способ взаимоотношений между государственными органами и исторической наукой. Она стала заключаться в том, что государственные органы путем многочисленных декретов, постановлений первоначально трансформировали то, что осталось от старых обломков организационной структуры дореволюционной исторической науки, сформировали многие новые элементы историко-научного сообщества, а затем осуществили надзирающий контроль.

При этом, безусловно, новой чертой взаимоотношений власти и историков в советский период стала опека партийно-государственных структур и лидеров правившей в стране компартии над историками, положение, при котором непрофессионалы, дилетанты считали не только возможным, но и необходимым вмешиваться в деятельность профессионалов-историков. Спектр директивных действий являлся довольно разнообразным и широким: декреты, постановления о создании исторических институтов, о кадровой политике, о качестве публикаций в исторических журналах, по поводу школьных учебников и т.д.¹⁰⁴; иногда партийные лидеры вовлекали свои суждения в более тонкие формы и оболочки заметок, замечаний, суждений, что не предполагало, в свою очередь, возможность историкам-профессионалам не прислушаться к ним¹⁰⁵.

5. Появление нового угла зрения на исторический процесс в практике историописания, благодаря воздействию идеологических установок. Теперь в историческом прошлом наиболее ценными и привлекательными виделись преимущественно те сюжеты, которые были связаны с подтверждением основных положений марксизма, а именно: делался акцент не на рассмотрение эволюции государственных форм в истории страны, что было характерно для дореволюционной русской исторической науки, а на поиск изменений производственных отношений с соответствующими им социально-экономическими формами. Этому сопутствовало рассмотрение исторического процесса как неуклонной единой линии освобождения от всех форм социального гнета, выделение революционных эпизодов в прошлом, накладывавшее значительные элементы телеологизма — неуклонного поступательного движения общества на пути к коммунистическому идеалу. Причем именно в советской историографии (в отличие от дореволюционной) наиболее распространенным стало обращение к ближайшим событиям, что стало следствием хронологического сжатия и усечения горизонта отечественной истории, рассматриваемого теперь сквозь призму классовой борьбы и революционного процесса.

6. Заданность и узость методологических поисков. Марксизм был признан в качестве единственно верной методологии. Дальнейшие поиски методологического плана советская власть пресекла, причем, директивным путем. Единственной методологической тенденцией, которая закладывалась на все время существования исторической науки в советский период, стала постоянная проверка на истинность, самоидентификация марксизма историков, что, в конечном счете, означало корректировку в связи с переменами в идеологии, то есть на первый план вставала проблема соответствия научных и идеологических установок.

7. Изменение и самого языка науки. В нем появились слова и выражения, несвойственные дореволюционной научной традиции, привнесенные временем и идеологическими штампами: борьба, революция, классы, партия, большевики и т.д. Появился особый пафос, которого не было до революции: постоянно присущее в трудах историков напряжение борьбы, противостояния, ощущение изначальной правоты дела рабочего класса и крестьянства, поражения в краткосрочной перспективе с залогом торжества идеалов классовой борьбы в будущем.

8. Появление новых героев и новых образов в исторических работах. Причем осуществлялся весьма любопытный процесс концентрации положительных черт у героев революционных восстаний, партийных деятелей и участников народных бунтов и обмельчание темпераментов у творцов спокойной мирной жизни или представителей господствовавших классов.

9. Изменения во внутренней структуре текста историко-научных работ. Влияние идеологии приводило к тому, что историки даже в произведениях, далеких от советской действительности, должны были использовать в качестве обязательного элемента исторических произведений цитаты из произведений и выступлений вождей, партийных лидеров, постановлений съездов. Постольку, поскольку государство накладывало на историков обязательство корректировки своих научных позиций с генеральной линией партии, в советской историографии наблюдалась тенденция постоянной борьбы между откровенным цитатничеством и схематизмом и сугубо научным знанием, подкрепленным тщательным и добросовестным обращением к источникам, делающим только политесные реверансы в сторону идеологических доктрин и партийно-государственного строительства.

10. Образование глубоких линий разрыва в источниковедческой практике. Если дореволюционная историография отличалась тщательным и глубоким отношением к историческому источнику и хорошие источниковедческие знания являлись во многом критерием историко-научного профессионализма, то после революции изначально побеждает тенденция оттеснения источников и подчинения их обществоведческим схемам и установкам.

Вышеизложенные характерные черты советской историографии влияют на процесс определения этапов существования исторической науки в советский период, главным образом потому, что сила внешнего влияния была на порядок сильнее, чем тенденции внутри самого научного сообщества. Нельзя сбрасывать со счетов и того, что значительными являлись и тенденции внутреннего развития. Не принимать их вовсе — значит искажать картину развития отечественной историографии.

История распорядилась так, что во второй половине 1980-х – первой половине 1990-х годов в нашем Отечестве произошла смена цивилизационной парадигмы¹⁰⁶. Отечественная историческая наука в то время была насыщенна неоднозначными, требующими сегодня серьезного осмысления, процессами. Одна из сфер, где данные процессы происходили интенсивно и до предела противоречиво (в хронологических рамках, означенных выше), являлась историография российской Гражданской войны, в том числе и по рассматриваемой проблеме.

Новые песни придумала жизнь,

Не надо, ребята, о песне тужить

Исключительно прав советский поэт М. Светлов, утверждавший, что «новые песни придумала жизнь»… Действительно, иные песни историки получили возможность петь, начиная с периода перестройки. Что же касается светловского «не надо, ребята, о песне тужить», то применительно к историографии следует согласиться. Не сожалеть и не ностальгировать по историографическим наработкам предшественников, а осмысливать их и переосмысливать, — вот путь повышения качества историографических исследований. Однако следует сказать вот о чем: выглядит аксиоматичным, что историка как наука об историографии, ее методах и задачах¸ настоятельно требует солидной временной дистанции для научных изысканий. Сказанное не означает между тем, что в ближайшем приближении не появляются артефакты с собственно историографическим осмыслением текущих исторических явлений событий. В 1996 г. Ю.А.Поляков издал полемические заметки с симптоматичным по отношению к году выхода книги в свет названием — «Наше непредсказуемое прошлое». Маститый ученый подверг убедительной критике тех исследователей, которые допускали нигилистическое отношение к историографическим наработкам предшественников, увидевших свет в советский период)¹⁰⁷.

Историография периода перестройки, постперестроечная и постсоветская историография¹⁰⁸ имеет свои особенности, порожденные конкретно-исторической обстановкой. Анализ источников и литературы¹⁰⁹ позволяет выявить некоторые из них.

Историография периода перестройки (вторая половина 1980х – 1991гг.):

1. Нарушилось монопольное единство взглядов на основные проблемы истории, появился плюрализм мнений. Вначале все это происходило в рамках марксизма-ленинизма, но постепенно процесс стал выходить за них. Сформировалась устойчивая тенденция пересмотра концепции развития советского государства в 20 – 80-е гг. минувшего века. В эпицентре оказались проблемы переосмысления не только культа личности Сталина, но и того, как преодолевались его последствия, какие были откаты назад и почему.

2. В условиях гласности ученые получили доступ к уникальным рассекреченным архивным документам¹¹⁰. Между тем, процесс рассекречивания архивных документов происходил не столь быстро как хотелось бы. В частности, медленно наращивалась источниковая база, позволявшая бы критиковать некоторые позиции ленинизма, а также и практику ЦК РКП (б) в годы гражданской войны в качестве правящей партии не с позиций политграмоты, подобно отдельным публицистам тех лет, а с научных подходов. Правда, в 1989 г. в «Известиях ЦК КПСС» было публиковано Циркулярное секретное письмо в форме постановления Оргбюро ЦК РКП (б) о политике по отношению к казачеству¹¹¹. Тот самый теперь широко печально известный документ, давший толчок античеловечной политике «расказачивания» в годы гражданской войны. Он заставил непредвзятых историков взглянуть на деяния РКП (б) как правившей партии в годы Гражданской войны под более критичным углом зрения. Однако, в основе своей, образ В. И. Ленина как человека и политического деятеля, а также и большинства его соратников оставался непререкаемым.

3. К концу периода появились публикации ярко выраженной антикоммунистической направленности. На уровне, главным образом, публицистическом и научно-популярном, развернулась антиленинская компания. Объективность, безусловная точность в передаче фактов, опора на доказательство через факты, честность и профессионализм авторов присутствовали здесь не всегда.

4. Правившая в СССР коммунистическая партия, пусть в несколько смягченных формах, но по-прежнему пыталась задавать историкам, специализирующимся на проблемах гражданской войны, априорные схемы исследования. Наглядная иллюстрация тому — доклад М.С.Горбачева на торжественном заседании по случаю 70-летия Великой Октябрьской социалистической революции. В нем, хотя и по-новому, но были сформулированы, например, аксиологические суждения по поводу российской Ггражданской войны¹¹². Именно на них историки были призваны и ориентироваться.

Постперестроечная историография (до середины 1990-х гг.)

1. Восторжествовал плюрализм мнений в условиях относительной творческой свободы историков, аналогов которой до того времени не имелось. Идет жесткая борьба между старыми и новыми подходами в историографии.

2. Историки находились в некой растерянности, источником которой стал процесс резкой смены методологических парадигм. Марксизм-ленинизм, в его большевистском измерении, как универсальная методологическая основа исторических исследований в советской исторической науке стал вытесняться новыми подходами, зародившимися в период перестройки. После распада СССР, в условиях формирования новой российской государственности, на принципиально отличных от советского периода в истории нашего Отечества началах, процесс упомянутый выше, стал набирать обороты. Однако здесь были допущены серьезные перекосы. Часть исследователей увлеклась новомодными парадигмами, пришедшими из-за рубежа, после того, как был уничтожен «железный занавес», и между учеными-гуманитариями и обществоведами России и зарубежья был установлен творческий контакт. Вместе с тем, при этом они не оценили критически новые теоретико-методологические подходы, а даже попытались возвести их в абсолют. К марксистско-ленинской же методологии научных исследований отдельные историки подошли не по научному, а с позиций политграмоты, что привело к огульному отрицанию одной из парадигм, занимающей видное место в мировых школах методологии науки. Имевший, безусловно, положительный потенциал старой методологии был утрачен, а новые подходы внедрялись с трудом, в жесткой борьбе старого и нового.

4. Появился обвинительный уклон, разоблачительные интонации при освещении деяний советской власти в годы Гражданской войны. Достоверность используемой при этом факторграфии, точность ее передачи, глубокая аналитика присутствовали не всегда. Имело место влияния политической конъюнктуры. Только теперь новой, имеющей диаметрально противоположные отличия от конъюнктуры советского времени. Кроме того, в исследовании истории Гражданской войны произошла существенная смена приоритетов: объектом и предметом пристального изучения стало Белое движение, а изучение его противников, в первую очередь, красных, отошло на второй план. Все это обостряется кризисом, в который в то время попала отечественная историческая наука.

Постсоветская историография (начиная со второй половины 1990-х гг.):

1. На фоне продолжающейся борьбы старого и нового разрыв с прошлым постепенно становится одной из наиболее характерных черт историографии.

2. Постепенно методологическая растерянность у историков проходит. Начинает торжествовать плюрализм методологических подходов в историографии.

3. Исследователи постепенно снова поворачиваются лицом к истории Красной армии. Все это происходит на фоне выхода постсоветской исторической науки из кризиса.

Анализ историографических и исторических источников привел авторов монографии к следующему заключению: в историографии проблемы морального духа Красной армии в 1918 – 1923 гг. можно выделить три крупные составные части:

1. Советская историография (1918 – первая половина 1980-х гг.)

2. Историография периода перестройки, посперестроечная и постсоветская историография (вторая половина 1980-х – до наст . времени).

3. Зарубежная историография.

Советская историография. Внутри ее можно выделить такие условные историографические периоды¹¹³: Первый условный историографический период (1918 – 1920 гг.) — первые попытки осмысления истории Гражданской войны в зарождающейся советской исторической науке в условиях безумия братоубийства. Второй условный историографический период (1920-е – первая полвина 1950-х гг.) — исследование проблемы в условиях относительной творческой свободы и монопольного господства сталинской теоретико-методологической парадигмы. Третий условный историографический период (1920-е – первая половина 1950-х гг.) — исследование проблемы в системе теоретико-методологических координат периода хрущевской оттепели и частичной реанимации сталинских подходов в советской исторической науке. Анализ историографии нашей проблемы по крупным историографическим периодам, позволит полнее отразить уровень развития советской исторической науки, охарактеризовать ее роль на крутых переломах истории, когда соответственно менялись критерии и качество обобщения исторических знаний, активизировался или падал уровень творческих изысканий, а приток в науку новых сил формировался в условиях подъема или спада политической, общественной, научно-теоретической деятельности. Представляется также важным констатировать, что в связи с конкретно-исторической обстановкой данные периоды характеризовались различными чертами и особенностями тематической направленности исследований, конъюнктурными деформациями, соответствующей источниковой базой, которой могли располагать ученые в то или иное время.

Первый условный историографический период (1918 – 1920 гг.). У исторической науки есть одна особенность: то, что сегодня является предметом, далеким от истории, входит в ведение специалистов, завтра уходит в прошлое и становится компетенцией истории. Для «детей страшных лет России»¹¹⁴ реалии действительности еще не стали историей в академическом ее понимании. А историография, как известно, наука дистанционная, требующая относительно больших временных интервалов для осмысления анализируемой исторической действительности, определенного количественного накопления массива источников и литературы. Однако наивно полагать, что когда гремят пушки, то музы замолкают. История исторической науки свидетельствует: в промежутках между сражениями и боями безумия братоубийства уже предпринимались первые, пусть робкие, далекие от академизма, но все же попытки осмыслить происходящие события, в том числе и в сфере укрепления морального духа Красной армии в безумии братоубийства. Это все происходило в контексте зарождения новой советской исторической науки в экстремальных условиях Гражданской войны.

Именно в непосредственном соприкосновении с реальными событиями, в прямом участии в них в качестве и субъекта и объекта¹¹⁵ крылся особенный колорит осмысления явлений окружающей действительности теми, кто брался за перо, отложив на время в сторону винтовку. Но такое осмысление имело специфический характер. Основными его чертами можно считать следующие:

1. Исключительно бескомпромиссный конфронтационный стиль изложения всех трудов, ярко выраженный агитационно-пропагандистский характер публикаций.

2. Проблематичность достоверности фактического материала, имеющегося в источниках и литературе, ибо в агитационно-пропагандистских целях и красные, и белые допускали преднамеренные фальсификации в рамках информационно-психологического противоборства с противником. Естественно, в таких условиях невозможно было выполнить академические исследования. Тем более что в годы Гражданской войны профессорско-преподавательский корпус вузов царской России понес значительные потери в своем составе. Кроме того, произошла колоссальная утрата: появились значительные повреждения книжного, архивного и музейного фондов страны. Время Гражданской войны — время существования отечественного историко-научного сообщества в экстремальных условиях.

При этом следует подчеркнуть, что изучение некоторых аспектов истории Гражданской войны на Юге России развивалась под воздействием ряда факторов:

— сложное положение с источниковой базой;

— внедрение усилиями правившей в Советской России РКП (б) в методологическую основу исследований положений трудов К.Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина;

— осознание партийно-государственным руководством Советской России необходимости и значимости изучения истории Гражданской войны;

— создание в штабе РККА Военно-исторической комиссии, которая, претерпев ряд трансформаций в 1918 – 1920 гг., занялась предметно изучением исторического опыта Первой мировой и Гражданской войн;

— сложности взаимоотношений советской власти с историками — учеными, сформировавшимися в дореволюционной России;

— привлечение советской властью к военно-научной работе большого числа крупных военных специалистов царской армии¹¹⁶.

Анализ историографических источников, увидевших свет в 1918 – 1920 гг. показывает, что тема укрепления морального духа РККА нашла отражение, в первую очередь в публикациях, посвященным проблемам партийно-политической работы в Красной армии¹¹⁷. Причем эта группа публикаций относительно объемна¹¹⁸, так как данной теме, буквально с момента зарождения советской исторической науки, уделялось повышенное внимание. Здесь представляет повышенный интерес «Краткий очерк культурно-политической работы в Красной Армии за 1918 год»¹¹⁹. В нем поместили материалы отчетов агитпросветотделов губернских комиссариатов 7 военных округов, в которых довольно большое внимание уделялось проблеме воспитания высокой дисциплинированности бойцов и командиров Красной армии, их сплочению на базе лозунгов советской власти и РКП (б). Собственно говоря, данный артефакт является больше историческим источником, нежели заявкой его авторов на исследовательскую работу. Естественно, нельзя утверждать, что материал в данном издании изложен по-целевому. Налицо некоторый сумбур, тавтология, а в отдельных фрагментах — нарушение элементарной логики изложения. Да и очерковый характер работы не позволяет анализируемую книгу причислить к числу научных исследований.

Более научно (конечно, не в академическом стиле) изложен материал в лекции Ем. Ярославского «Культурно-просветительная работа в Красной армии». Автор — функционер правившей в Советской России партии большевиков, прочитал лекцию на курсах командного состава армии (октябрь 1918 г.)¹²⁰. Он вел речь о задаче «полного широкого политического воспитания солдатской массы»¹²¹ и в данном контексте поднял проблемы укрепления революционной сознательности и воинской дисциплины в красноармейских частях. Правда, материал изложен излишне декларативно, даже в лозунговом стиле. Четко обозначена тема и в работе Г. Линдова, который провел отбор и опубликовал многие документы по организации идейно-политической работы в войсках, разработанные политотделами армий Восточного фронта в 1918 г. Данный труд по праву являлся одним из самых популярных среди политработников на протяжении всей Гражданской войны на всех ее фронтах.

Рассматриваемая тема нашла некоторое развитие в трудах, где акцент делался, главным образом, на внутреннем и внешнем содержании политической работы в целом, на освещении ее основных форм и методов, в частности, и в сфере укрепления воинской дисциплины в частях и соединениях Красной армии¹²². В них, однако, налицо смещение акцентов, порожденное использованием эмпирического материала, почерпнутого авторами, в основном, из событий на каком-либо одном фронте. Отсюда — субъективизм оценок, излишняя категоричность выводов и суждений¹²³. Необходимо подчеркнуть, что в отдельных работах предпринимались попытки обобщения опыта агитационно-пропагандистской работы как одной из составляющих политического обеспечения боевых действий Красной армии. Так, в 1920 г. Политуправление Южного фронта издало сборник, в котором С.И. Гусев, Б. Кун, В. Ольдерогге рассматривали события на Южном фронте с момента вступления в должность командующего М.В. Фрунзе. В нем, кроме описания боевых действий красных, затрагиваются многие вопросы политработы, в том числе и в сфере подъема боевого духа войск (в частности, посредством укрепления воинской дисциплины)¹²⁴. Данную публикацию можно расценивать как первую попытку обобщений, предпринятых по горячим следам, главным образом, военных аспектов борьбы красных и белых.

В качестве историографического факта, думается, можно оценить попытку проанализировать роль и место агитпоездов в патриотическом воспитании в качестве составной части деятельности по укреплению морального духа красных войск в вышедшем в 1920 г. сборнике статей «Тезисы об агитпоездах ВЦИК»¹²⁵. Вряд ли можно расценивать выше, чем историографический факт и некоторую агитационную литературу, в которой имелось множество уничижительных ярлыков¹²⁶.

Подытоживая, можно заметить, что в анализируемой группе работ налицо довольно слабые, но все же попытки обобщения опыта политической работы, в том числе и в сфере укрепления морального духа, преимущественно в частях действующей армии. Причем налицо смещение акцентов, порожденное использованием эмпирического материала, почерпнутого авторами, в основном, из событий на каком-либо одном фронте. Отсюда — субъективизм оценок, излишняя категоричность выводов и суждений.

Таким образом, в период так называемой фронтовой Гражданской войны не появилось сугубо научных исследований по хотя бы некоторым аспектам деятельности властных структур по укреплению морального духа Красной армии. Основной массив литературы носил агитационно-пропагандистский характер. Ее не так много в количественном отношении и она несовершенна по содержанию. Но это не может служить основанием для ее недооценки. В сравнительно небольшом массиве проанализированной литературы редко, но все же можно встретить оригинальные мысли, по крайней мере, постановочного плана по рассматриваемой проблеме.

Второй условный историографический период (1920-е – первая половина 1950-х гг.). Внутри его можно выделить два условных историографических этапа: первый условный историографический этап — этап становления советской исторической науки в условиях относительной творческой свободы и ее исчезновения (1920-е – первая половина 1930-х гг.); второй условный историографический этап — этап безраздельного господства в советской исторической науке сталинской теоретико-методологической парадигмы (вторая половина 1930-х – первая половина 1950-х гг.).

Первый условный историографический этап. Это было время относительной творческой свободы историков, которая медленно, но уверенно затухала (начиная со второй половины 1920-х гг.). Происходит и постепенное внедрение марксистской методологии исследования, оформление марксистских научных заведений и учреждений. Кроме относительной творческой свободы историков, которая медленно, но уверенно затухала, развитие советской исторической науки в исследуемом периоде, в том числе и по рассматриваемой теме, детерминировалось еще рядом явлений:

— противоречивое положение с источниковой базой исторических исследований и наличие разных подходов к ее использованию;

— увеличение научно-исследовательских работ по общим проблемам истории Гражданской войны и продолжение издания работ, особенно в первой половине 1920-х гг., которые отличались популярностью и краткостью изложения, ограниченным привлечением документальных источников;

— создание исторических периодических изданий;

— оперативное реагирование историографии на важнейшие события в жизни страны и ее Вооруженных Сил;

— приход в историческую науку новой генерации историков-коммунистов, вплотную занявшихся изучением и проблем истории Гражданской войны;

— появление первых попыток историографического осмысления публикаций об истории Гражданской войны и выход в свет ряда работ научно-справочного и библиографического характера¹²⁷.

В разработке проблем истории Гражданской войны приняли активное участие видные военачальники и военно-политические работники Красной армии. Они приступили к осмыслению опыта затухающей Гражданской войны, имея в своем распоряжении небезынтересные документы, почерпнутые из архивных учреждений страны и личных архивов¹²⁸. Своего рода знаковой стала статья крупного военно-политического деятеля М.В. Фрунзе «Единая военная доктрина и Красная армия», опубликованная в 1921 г. Автор безошибочно прочувствовал, что Гражданская война идет на убыль, тем не менее, необходимо, обобщив ее опыт, выработать единую военную доктрину Красной армии. Причем он вывел собственную дефиницию военной доктрины: «Принятое в армии данного государства единое учение, устанавливающее формы строительства вооруженных сил страны, методы боевой подготовки войск и их вождения на основе господствующих в государстве взглядов на характер лежащих пред ним военных задач и способы их разрешения, вытекающие из классового существа государства и состояния его производительных сил». Представляются важными, например, и такие положения, выработанные М.В. Фрунзе: доведение до сознания народа той мысли, что положение осаждаемой крепости, «каковой до сих пор являлась наша страна, не прошло и не пройдет, пока в мире царит капитал, что энергия и воля страны должны быть направлены по-прежнему на создание и укрепление нашей военной мощи; «прежняя формула царской армии — «православие, самодержавие и народность» — уступила свое место идеям революционного коммунизма, советской власти, как специфической формы пролетарской диктатуры и международного братства и солидарности трудящихся»; «мы имеем полную возможность строить единство армии не путем палочной дисциплины, а путем максимального умственного развития красноармейцев»; «дисциплина в Красной армии должна базироваться не на страхе наказания и путем принуждения, а на сознательном исполнении каждым своего служебного долга, и первый пример такой дисциплины должен дать командный состав»¹²⁹.

Оригинальны и тезисы к X съезду РКП (б), написанные М.В.Фрунзе и С.И. Гусевым в 1921 г. Они были посвящены проблемам реорганизации Красной армии в мирное время. До представления делегатам съезда материалы обсуждались на Всеукраинском съезде армейских политработников. Авторы (в комплексе с различными проблемами предстоящей реорганизации РККА, через призму всестороннего освещения опыта Гражданской войны) поставили и вопрос о необходимости наращивания усилий в деле патриотического воспитания красноармейцев в мирных условиях. Правда, они не стали детализировать, как этого достичь. Здесь также представлены некоторые, пока еще косвенные, попытки М.В. Фрунзе и С.И. Гусева доказать необходимость введения в войсках единоначалия (в перспективе)¹³⁰.

Отдельного анализа заслуживает книга С.И. Гусева¹³¹ «Уроки гражданской войны». Методическая и методологическая нацеленность работы нашла отражение во всем ее содержании, насыщенном довольно верными, и, насколько это возможно, неполитизированными оценками боеспособности, организации, оперативно-тактических действий Вооруженных сил Советской России. Крупный партийный функционер посчитал, что противоборствующие стороны формировали классовые армии. Причем, автор выявил общие характерные черты противоборствующих армий периода Гражданской войны: 1. Слабая военная подготовка рядового состава. 2. Непримиримость обеих сторон по отношению к наиболее активным деятелям противоборствующего лагеря, их стремление привлечь на свою сторону колеблющиеся слои мелкой буржуазии (при этом крестьянство, как правило, переходило на сторону и белых, и красных, питая надежду на гражданский мир). 3. Опора на наиболее твердые в классовом отношении элементы. Согласно концепции С.И. Гусева у белых это происходило за счет увеличения числа офицеров, у красных — подобающим образом — коммунистов и рабочих. 4. Общие проблемы и для Красной, и для белой армий: дезертирство; неорганизованность и слабая психологическая устойчивость сформированных на ходу воинских частей; маневренный характер военных действий и многочисленные партизанские выступления, а также волны прилива – отлива добровольно-принудительных пополнений за счет населения занимаемых территорий¹³². Один из основных уроков Гражданской войны, по С.И. Гусеву, состоял в оценке ее характера как классовой, партийной войны, что обусловило все основные особенности ее протекания, в том числе в сугубо военной сфере всеобщего конфликта, поразившего наше Отечество в исследуемый период.

Характерно, что некоторая часть материалов, имеющая отношение к рассматриваемой проблеме есть и в работах С.И.Гусева, поданная в ключе крупных обобщений¹³³. Ясно, что в этом случае автор не добился той степени глубины анализа, который присутствует в его работе, проанализированной выше¹³⁴. Апеллирование к опыту военного строительства в годы Гражданской войны предпринимается и в работе М.В. Фрунзе «Ленин и Красная армия», опубликованной в 1925г.¹³⁵ В целом, научный потенциал анализируемых трудов в значительной мере снижен тем, что С.И.Гусев, во-первых, излагал материал в ярко выраженном агитационно-пропагандистском ключе, с элементами публицистики, а, во-вторых, злоупотреблял директивным стилем в изложении материала. Интересные наблюдения о специфике Гражданской войны на Юге России, сопутствующие пониманию глубины объекта и предмета исследования нашей монографии приводятся в работе советского военачальника, погибшего в годы сталинских репрессий, М. Свечникова. Примечательно, что автор не боится показывать сильные стороны деникинских войск, вводить в оборот уникальные факты разложения отдельных красных частей, о жестокости красного командования по отношению к населению казацких станиц Кубани¹³⁶.

Отличительная черта анализируемого условного историографического периода — продолжение выпуска в свет публикаций, освещающих опыт партийно-политической работы в РККА. Например, в статье Н. Рабичева¹³⁷ и брошюре Л. Дегтярева¹³⁸ предприняты попытки на опыте организации партийно-политической работы в годы Гражданской войны сформулировать рекомендации на будущее. Следует учитывать, что анализируемые работы носили учебный характер. Л.Дегтярев излагает содержание курса политработы в Военно-политическом институте им. Толмачева. Отсюда и стиль, характерный для учебных изданий: меньше аналитики, больше обобщающих суждений и рекомендаций. Заметный информационно-справочный материал по рассматриваемой проблеме несет в себе и работа В. Вырвича¹³⁹.

Занимались исследованием партийно-политической работы в РККА А.А. Геронимус¹⁴⁰ и Ф. Блументаль¹⁴¹. Особого внимания заслуживает книга А.А. Геронимуса «Партия и Красная армия». Она выполнена в форме исторического очерка, что уже подразумевает значительную долю нарратива, который, как известно, затрудняет анализ проблемы. И хотя книга посвящена общим вопросам военного строительства в первое десятилетие существования РККА, в ней много внимания уделялось вопросам партийно-политической работы в годы Гражданской войны. Так, автор показывает, как средствами устной агитации до красноармейской массы доводились политические лозунги РКП (б), разъяснялась ее военная политика. Причем, автор не боится давать критические оценки ее состоянию, особенно в действующей армии. Однако тема именно укрепления морального духа РККА здесь освещена опосредованно¹⁴². В другой книге А.А. Геронимус осветил политику ВКП (б) в строительстве вооруженных сил пролетарского государства. Причем, автор уделил большое внимание периоду Гражданской войны, а также и военной реформы СССР (1924 – 1928 гг.). Однако 1921 – 1923 гг. освещены здесь до предела обобщенно¹⁴³. Не лишен оригинальности сборник статей, в котором А.Геронимус, В.Красильников, Б.Петров, С. Стерлин написали специальный раздел, посвященный развитию партийно-политических органов в Красной ар­мии с 1918 по 1923 год. Рассматриваемая проблема подана здесь в комплексе с освещением организационно-партийной и идеологической работы в частях и соединениях РККА. Кроме того, авторы, излагая отдельные проблемы дискуссии по партийному строительству в Красной армии, прошедшей в 1923-1924 гг., апеллировали и к опыту Гражданской войны. Исследователи не употребляют дефиниции «моральный дух», но когда речь идет о воинской дисциплине, они поднимают проблему «боевой сплоченности»¹⁴⁴.

Внесла определенный вклад в разработку рассматриваемой проблемы и газета «Красная звезда». С ее страниц выступали крупные военачальники и политработники РККА: М.В. Фрунзе, С.И. Гусев, Б.М. Шапошников, М.Н. Тухачевский, В.А. Антонов-Овсеенко, А.С.Бубнов и др. Контент-анализ и факторный анализ опубликованных в ней в 1924 – 1925 гг.¹⁴⁵ статей, очерков, заметок, в которых поднимались проблемы военной реформы (а под таким углом зрения освещался опыт Гражданской войны), показывает следующее. Более чем в 93,2% площади печатного текста имеются семантические единицы, имеющие прямое и косвенное отношение к позиции автора о том, что успехи проведения военной реформы напрямую связаны с повышением эффективности деятельности командования, политорганов, партийных организаций, органов военной юстиции по дальнейшему укреплению морального духа войск. В данных рамках освещался и опыт партийно-политической работы в РККА в 1918 – 1920 гг., а также в 1921 – 1923 гг. Однако налицо опосредованная постановка проблемы.

Необходимо подчеркнуть, что общим недостатком проанализированных выше работ следует считать их слабую архивную составляющую в источниковой базе. Подобное стало возможным потому, что в исследуемом периоде не все архивы еще отложились, некоторые архивные документы и материалы не могли быть представлены исследователям по соображениям секретности. В методике исследования допускались алогизмы, дублирование материала, а иногда и просто неприкрытая тавтология. Кроме того, в таких работах появлялась непосредственная идеологическая заданность, что, безусловно, снижало их научную ценность.

Анализ показывает, что с конца 1920-х – начала 1930-х гг., когда процесс затухания творческой свободы историков наращивал усилия и темпы, тема укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. получила крайне фрагментарное отражение в ряде обобщающих работ по истории Гражданской войны¹⁴⁶. Несколько большее внимание ей уделялось в некоторых специальных исследованиях¹⁴⁷. Появилась и статья историографического плана, написанная Д.А.Фурмановым. Автор достаточно глубоко и образно рассматривает большое количество книг и брошюр, вышедших в местных издательствах и посвященных показу борьбы с белогвардейцами и интервентами в различных районах страны. Ценность данной обзорной статьи и в том, что в ней, наряду с критическим анализом авторами боевых действий Красной армии, подчеркивалась необходимость создания трудов, более полно раскрывающих партийно-политическую работу в РККА¹⁴⁸.

Таким образом, в 1920-е – первая половина 1930-х гг. налицо тенденция наращивания усилий и темпов в исследовании проблем партийно-политической работы в РККА, в рамках которой поднимались и проблемы укрепления морального духа войск. Безусловный исследовательский приоритет — период Гражданской войны в России. Однако появились оригинальные работы, освещающие период 1921 – 1923 гг. Появляются научные исследования. Но рассматриваемая тема не получила комплексной научной разработки.

Второй условный историографический этап. Это было время, когда советская историография развивалась в условиях жесткой монополии сталинской теоретико-методологической парадигмы. По-другому и быть не могло, поскольку советские историки стали заложниками данной парадигмы, рожденной историческими реалиями прогрессирующего культа личности Сталина. И «попытка к бегству» каралась с исключительной жестокостью, вплоть до смертной казни ослушников. При этом заслуживает отдельной констатации следующее обстоятельство: марксизм-ленинизм, в большевистском его измерении, стал, по емкому определению Б. Рассела, данного ученым еще в 1920г., не просто политической доктриной, но еще и религией со «своими догмами и священным писанием»¹⁴⁹. В исторической науке на долгое время в теории исторического познания занял ведущее место догматизм. В конечном итоге, И.В. Сталин, сделав марксизм-ленинизм государственным мировоззрением, оградив его от критики, создал все условия, чтобы тот, вместо утверждения себя в качестве одного из путей исторического познания, окончательно закостенел.

Анализ показывает, что пленение советской исторической науки сталинской теоретико-методологической парадигмой началось с сильнейшего удара по относительной творческой свободе историков, которая в силу указанных выше причин, быстро затухала. Этот удар нанес выход в свет первого тома «Истории Гражданской войны». В нем были заданы априорные аксиологические суждения о Гражданской войне, очерчены подходы к изучению ее истории¹⁵⁰. И, наконец, последний победный удар по остаткам относительной творческой свободы историков нанес выход в свет в 1938 г. сталинского «Краткого курса истории ВКП (б)»¹⁵¹. Созданный, как указывалось на титульном листе, под редакцией комиссии ЦК ВКП (б) и одобренный ЦК ВКП (б), он на долгие годы стал единственным пособием для изучающих историю боль­шевистской партии как в СССР, так и за рубежом (см. прилож.3). Все это привело к тому, что история изучения проблемы морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. развивалась под воздействием ряда существенных факторов негативного характера:

— жесткая регламентация научной жизни, нетерпимость к инакомыслию, давление на историков, вплоть до их физического устранения;

— противоречивое, со многими деформациями, развитие источниковой базы;

— непомерное восхваление И.В. Сталина как обязательная атрибутика научных работ;

— неизгладимый отпечаток эскалации беззакония, принимавшего все более грандиозные масштабы во всех сферах жизни;

— изменение в терминологическом аппарате исторической науки, связанные с внедрением в нее формулировок и стандартов, заимствованных из политической борьбы 1920 – 1930 гг.¹⁵²

Если вести речь о довоенных публикациях, увидевших свет, то следует подчеркнуть следующее обстоятельство. Представляют интерес некоторые публикации, авторы которых анализировали партийно-политическую работу в годы Гражданской войны: (В.И. Суздальцева (Тагунова) и В.И. Сидорова, П. Кузьмин¹⁵³). Причем В.И. Сидоров использовал в своем труде (несмотря на его научно-популярный характер) архивные материалы. Он доступно (правда, без глубоких научных обобщений) рассказал о том, как в Первой конной армии укрепляли воинскую дисциплину. Разумеется, при этом ничего не сказано о падении морального духа бойцов и командиров, что имело место в объединении, которым командовал С.М. Буденный в 1919 – 1920 гг. Есть фактографический материал и в статье П. Кузьмина, посвященной деятельности военных комиссаров, политорганов и партийных организаций в годы Гражданской войны¹⁵⁴.

В целом, небольшие труды по проблемам опыта партийно-политической работы, в которых находила опосредованное освещение и рассматриваемая тема, почти не отличались друг от друга в структурном отношении. Им был свойствен набор одних и тех же цитат, в основном из произведений И.В. Сталина, а самое главное — поверхностный анализ конкретных форм и методов деятельности командования и политорганов по укреплению морального духа красных войск.

Следует подчеркнуть, что в период культа личности Сталина проблемы партийно-политической работы в РККА в годы Гражданской войны, по крайней мере, до конца 1940-х гг. по-целевому не изучались. Подобное в определенной степени можно объяснить (кроме следствия воздействия изложенных выше негативных явлений) еще одним обстоятельством. Накануне Великой Отечественной войны высшее партийно-государственное руководство СССР дало ученым, в первую очередь военным, новый социальный заказ. Оно потребовало выработать рекомендации на случай ведения боевых действий в новых условиях — условиях, когда на первый план выдвигались вопросы развития оперативного искусства, способов и форм применения военной техники в современном сражении и бою. Фетишизация же опыта Гражданской войны могла принести боевой подготовке только вред. В связи с этим и вопросы партийно-политической работы в Красной армии в 1918 – 1920 гг. в историографии конца 1930-х гг. широко не исследовались.

Однако с конца 1940-х гг. те вопросы партийно-политической работы в РККА в годы Гражданской войны, которые фактически не нашли реализации в литературе 1930-х гг., начинают более подробно рассматриваться в ряде монографических и диссертационных исследований. Так, в работах Н. Матюшкина и Е.А. Дунаевой рельефно представлена проблема воспитания воинов-интернационалистов с освещением накопленного опыта времен Гражданской войны¹⁵⁵.

Необходимо подчеркнуть, что следствием определенного повышения внимания к изучению темы стало то, что в конце 1940-х – начале 1950-х гг. ее научная разработка осуществлялась посредством выполнения и защиты ряда диссертаций, в которых анализировались некоторые аспекты партийно-политической работы в РККА¹⁵⁶. Особенный интерес представляют кандидатские диссертации М.Н. Лахтикова, П.А. Вотинцева, В.С. Владимирцева¹⁵⁷. Первые два из названных выше ученых смогли показать, например, значимость решительной борьбы с проявлениями национализма в боевой жизни и деятельности красноармейских коллективов как одного из факторов укрепления морального духа войск. Исследователи доказали, что борьба с негативными явлениями, указанными выше, велась решительно и жестко. В то же время, справедливо посчитав, что в интернациональном воспитании бойцов и командиров РККА применялись не только жесткие меры принуждения, авторы анализируемых диссертаций осветили и меры убеждения. Но аспект укрепления морального духа войск в анализируемых диссертациях исследован больше в информационном, чем аналитическом плане. До раскрытия конкретных форм и методов работы по направлению, указанному выше, непосредственно в частях и подразделениях исследователи не дошли. В кандидатской диссертации В.С. Владимирцева вопросы укрепления морального духа бойцов и командиров частей и соединений советского Южного фронта исследуются более полно, нежели в кандидатских диссертациях М.Н. Лахтикова и П.А. Вотинцева. Автор, анализируя деятельность РВС Южного фронта и армий, входивших в его состав, военных комиссаров всех уровней и политических органов по организации партийно-политической работы в красных частях и соединениях, особое внимание уделил, в комплексе со всеми аспектами административно-политической, организационно-партийной, идеологической, культурно-просветительной работы, теме укрепления морального духа войск.

Если же вести речь о периоде 1921 – 1923 гг. (применительно к анализируемой в монографии теме), то следует подчеркнуть, что некоторые ее аспекты нашли фрагментарное отражение в ряде статей, где авторы подчеркивают руководящую роль партии в становлении и развитии политор­ганов и партийных организаций, показывают значение и роль военных комиссаров в организации политической работы в армии. Но для названных изданий характерны были во многом декларативность, излишняя парадность, преувеличение роли Сталина в ре­шении всех проблем военного строительства, в том числе в сфере укрепления морального духа РККА¹⁵⁸. Заслуживает внимания две статьи М.Антонова в Боль­шой советской энциклопедии. В ней автор кратко излагает историю строительства политорганов, формы и методы идейно-политического воспитания личного состава, раскрывая при этом до предела обобщенно опыт, накопленный в период Гражданской войны и первые мирные годы. Правда, 1921 – 1923 г. освещены здесь до предела кратко¹⁵⁹. Следовательно, в 1930-е гг. работ научного плана, специально посвященных рассматриваемой проблеме, создано не было.

Работы, увидевшие свет после Великой Отечественной войны, выполнены примерно в таком же методологическом ключе¹⁶⁰. Первой крупной публикацией, в которой получили некоторое освещение про­блемы воспитания в Красной армии с 1918 по 1945 годы, стала работа Н.Игнатьева. Автор, ис­пользуя труды В.И.Ленина, М.В.Фрунзе, К.Е.Ворошилова, И.В.Сталина, решения партий­ных съездов, постановления ЦК, Положения о политорганах, а также Инструкции пар­тийным организациям в Красной армии, последовательно раскрывает строительство политорганов и партийных организаций в первые годы после Гражданской войны, в том числе именно 1921 – 1923 гг. Ученый делает попытку оп­ределить особенности партийного строительства на каждом этапе развития Красной армии, показать систему военно-политического образо­вания политработников, исследовать этапы создания и развития. Но автор многие положения рассматривает схематично и упрощенно, без критического анализа отдельных изменений, которые произошли в строительстве и деятельности политорганов, их участии в организации и проведении политико-воспитательной работы, мало уделяет внимания вопросам укрепления армейских пар­тийных организаций, неправомерно преувеличивает роль Сталина в укреплении политорганов и партийных организаций в армии. Да и очерковый характер исследования не мог обеспечить соответствующей глубины научных обобщений¹⁶¹.

Новый качественный шаг в освещении исследуемой проблемы был сделан в специальной монографии Ю.П.Петрова, в которой раскрывался опыт правившей в Советском государстве компартии в строительстве политорганов и партийных организаций в Красной армии в 1921 – 1940 гг. В труде, в отличие от работы Н.Игнатьева, приводятся интересные обобщенные данные о количественном составе коммунистов и комсомольцев в Вооруженных силах, о партийных мобилизациях в армию, рассматриваются положения о политорганах, о военных комиссарах. Однако при всех достоинствах книги нельзя не отметить, что Ю.П.Петров сосредоточил свое внимание только на общих вопросах партийного строительства в армии, не всегда выделяя и анализируя конкретные направления укрепления политорганов и партийных организаций. Ясно (исходя их хронологических рамок исследования) и то, что периоду 1921 – 1923 гг. в монографии уделено мало внимания¹⁶².

Таким образом, в период безраздельного господства в советской исторической науке сталинской теоретико-методологической парадигмы научных изысканий, целенаправленно освещавших проблему укрепления морального духа Красной армии в 1918 – 1923 гг., не проводилось. Лишь некоторые ее аспекты получили научную разработку.

Третий условный историографический период (1920-е – первая половина 1950-х гг.).Внутри его можно выделить такие условные историографические этапы: первый условный историографический этап — этап развития советской исторической науки в системе теоретико-методологических координат периода хрущевской оттепели (вторая половина 1950-х – первая половина 1960-х гг.); второй условный историографический этап — этап развития историографии под воздействием частичной реанимации сталинских подходов в советской исторической науке (вторая половина 1960-х – первая половина 1980-х гг.).

Первый условный историографический этап. Советская наука истории получила глоток свободы, поднесенный ей хрущевской «оттепелью»¹⁶³. Руководствуясь решениями XX съезда КПСС (1956 г.), ученые-обществоведы и гуманитарии сосредоточили внимание на создании трудов, особенно по истории советского общества, в которых предстояло исправить деформации, порожденные периодом культа личности Сталина. В советской исторической науке данная задача стала приоритетной. Плодотворное влияние на изучение истории Гражданской войны межвоенного периода оказали еще ряд явлений, детерминировавших развитие советской исторической науки:

— расширение круга субъектов научного исследования анализируемой проблемы и проведение некоторых организационно-научных мероприятий, способствовавших повышению качества научных исследований;

— прорыв в источниковой базе исследований;

— появление большого количества трудов историографического плана, в которых целевым направлением рассматривалась история изучения истории Гражданской войны, а также и ряда библиографических и научно-справочных изданий¹⁶⁴.

Тема укрепления морального духа Красной армии в 1918 – 1920 гг. нашла краткое, порою и фрагментарное отражение (в комплексе с другими проблемами) в изданных в 1957 – 1960 гг. 3 – 5 томах «Истории гражданской войны в СССР»¹⁶⁵. Конкретных путей повышения эффективности и качества подобной деятельности здесь не показано. Даже в информационном плане. Подобные оценки относятся еще к ряду работ¹⁶⁶. Историографический анализ показывает, что оживилось (по сравнению с периодом культа личности Сталина) исследование проблемы партийно-политической работы в Красной армии. Тема нашла отражение как в обобщающих трудах по истории правившей в СССР компартии¹⁶⁷, так и в специальных исследованиях, выполненных в строгом историко-партийном ключе¹⁶⁸. Кроме того, увидели свет издания, посвященные полностью проблеме партийно-политической работы в Красной армии. Их отличительная черта — освещение темы организационно-партийной и идеологической деятельности РКП (б) в армии в годы Гражданской войны¹⁶⁹. В данных публикациях проблема морального духа войск отражалась как и косвенно, так и в комплексе с другими аспектами.

Выглядит закономерным то, что проблема партийно-политической работы в Красной армии нашла освещение и в некоторых диссертационных исследованиях, выполненных в строгом историко-партийном ключе. Так, в кандидатской диссертации И.Е. Герасина обобщен богатый опыт партийно-политической работы на Южном фронте¹⁷⁰. Автор сделал большой акцент на вопросах повышения сознательности красных бойцов и командиров. При этом он даже пытается детализировать отдельные формы и методы воспитательной работы. Необходимо выделить следующее обстоятельство: так как диссертация выполнена в историко-партийном ключе, то ее автор злоупотребляет цитированием партийных документов. А за такими цитатами не видно конкретного аналитического материала.

Следует заметить, что военные историки, специализировавшиеся на проблематике истории Гражданской войны, не могли уйти от освещения вопросов укрепления морального духа бойцов и командиров Красной армии. По крайней мере, в постановочном ключе. Ведь освещая боевые действия красных войск, исследователям приходилось непосредственно касаться проблем их морального духа, степени готовности защищать социалистическое Отечество от «иностранных интервентов и внутренней контрреволюции». Не случайно, например, как показывает контент-анализ и факторный анализ работы Ю.П. Петрова¹⁷¹, в площади печатного текста имеются около 26% семантических единиц, имеющих прямое и косвенное отношение именно к аспекту, указанному выше¹⁷².

Показательны в данной связи монографии В.Т. Сухорукова и К.В. Агуреева. Первый автор (В.Т. Сухоруков, бывший политкомиссар одной из дивизий XI армии), анализируя сражения и бои XI армии против белых войск генерала А.И. Деникина, показывает, как командиры, комиссары и политорганы всех степеней принимали решительные меры по восстановлению боеспособности и морального духа отдельных красноармейских частей, терпевших поражение от белогвардейцев. Историк, правда, особо не утруждая себя приведением ярких примеров, утверждает, что пристальное внимание уделялось мерам убеждения в обеспечении крепкой воинской дисциплины, апелляциям к патриотическим чувствам красных воинов. В то же время, судя по авторской концепции, получается, что меры принуждения почти не использовались. Но сегодня стало ясно, что это далеко не так. Второй автор (К.В.Агуреев) в отличие от В.Т. Сухорукова дал обобщенную картину крупной проблемы — разгром белых войск генерала А.И. Деникина. Он больше акцентировал внимание на освещении положительных аспектов — успеха войск советского Южного фронта. Поэтому меньше освещена такая сложная проблема, как борьба органов военного управления с элементами разложения отдельных частей и соединений, особенно в Первой конной армии. Однако взгляды военно-политического руководства Советской России и командования красных на проблему морального духа войск и его укрепления в монографии в плане обозначения темы просматривается достаточно четко. Видимо, не позволило автору в большей степени сконцентрироваться на освещении данной темы то обстоятельство, что он сосредоточился на анализе собственно военных аспектов боевых действий советского Южного фронта¹⁷³.

Если же вести речь о периоде 1921 – 1923 гг., то по рассматриваемой теме трудов значительно меньше. К примеру, она нашла краткое опосредованное отражение в ряде публикаций, посвященных различным аспектам развития Красной армии в межвоенный период¹⁷⁴. В монографии И.Б.Берхина глубоко анализируются основные мероприятия партии по осуществлению военной реформы в 1924 – 1925 гг. В ней имеется глава, где автор раскрывает роль и место политорганов и партийных организаций в дальнейшем укреплении армии и флота, а также некоторые аспекты идейно-политического воспита­ния личного состава. Здесь же кратко освещается соответствующий опыт, накопленный в преддверии военной реформы в 1918 – 1923 гг.¹⁷⁵ Заслуживает внимания книга В.Н.Конюховского, которая одна из первых в совет­ской литературе широко освещает деятельность правившей в Советском государстве компартии по укрепле­нию Красной армии в 1921-1941 гг. В работе содержится определенный материал, рас­крывающий основные направления, формы и методы работы политорганов, партийных и комсомольских организаций, а также политработников в проведении политико-воспитательной работы в армии. Но период именно 1921 – 1923 гг. в контексте, упомянутом выше, освещен до предела кратко¹⁷⁶.

Таким образом, во время хрущевской оттепели проблема укрепления морального духа РККА (1918 – 1923 гг.) получила солидный импульс для качественно развития. Налицо и количественное приращение. Но ее комплексной научной разработки не состоялось.

Второй условный историографический этап. Советская историческая наука развивалась под воздействием частичной реанимации сталинских подходов. Это были годы так называемого застоя. Время, когда авторитарно-бюрократический режим, утвердившийся в СССР, впадал в глубинный кризис и приближался к своему историческому финалу. Историография стала развиваться под непосредственным влиянием на нее политической линии по восстановлению авторитарных методов руководства исторической наукой, ограничению гласности. На научные исследования стали непосредственным образом влиять конъюнктурные установки, облаченные в жесткие директивы ЦК КПСС. Ученым задавались не только методологические ориентиры, но и директивные установки, что писать и как писать. Такие директивы не могли обсуждаться, а принимались к неукоснительному исполнению¹⁷⁷.

Историографический анализ показывает, что в исследуемом периоде пристальное внимание уделялось изучению проблемы партийно-политической работы в Красной армии. Тема нашла отражение во второй книге третьего тома «Истории Коммунистической партии Советского Союза», в котором раскрывается роль компартии в годы революции и Гражданской войны в качестве организатора всех побед¹⁷⁸. Но материал здесь дан обобщенно, в первую очередь, через показ роли ЦК РКП (б) в организации партийно-политической работы в Красной армии. Точно так же обобщенно материал по предмету, указанному выше, преподносится в фундаментальных трудах по вопросам истории Вооруженных сил СССР на страницах, которые авторы отвели периоду Гражданской войны¹⁷⁹.

При этом необходимо особо подчеркнуть, что появились и труды, в которых различные аспекты партийно-политической работы освещались направленно. Сначала в формате статей¹⁸⁰ в научной периодике, а затем и отдельных специальных работах¹⁸¹, а также и в диссертационных исследованиях¹⁸². Причем огромная масса диссертаций выполнялась по историко-партийной проблематике. Тем самым, выполнялась идеологическая установка — сконцентрироваться на положительном опыте КПСС. Подобный тип партийной летописи широко представлен в защищенных диссертациях, как в докторских, так и в кандидатских¹⁸³.

Но наиболее яркое явление в публикациях о партийно-политической работе в Красной армии в годы Гражданской войны — фундаментальные монографии В.Г. Колычева и Ю.П. Петрова. Первый автор (В.Г. Колычев) применяет комплексный анализ основных аспектов столь сложной и многогранной проблемы, коей является партийно-политическая работа в Красной армии в годы Гражданской войны. Он синтезирует теоретические обобщения на базе богатого эмпирического материала, во многом взятого из архивных источников. В то же время, ученый, в силу упомянутых выше цензурных ограничений, использовал только те архивные документы, что были разрешены для введения в научный оборот высшими партийными идеологическими инстанциями. Причем исследователь использовал архивные документы, в основном, иллюстративным методом. Они зачастую подгонялись под концептуальную схему, априори заданную. Между тем, несмотря на вышеизложенное, автору удалось довольно четко наметить контуры системы деятельности реввоенсоветов, командиров, политорганов, партийных и комсомольских организаций в сфере партийно-политической работы в РККА. Он уделяет повышенное внимание и проблеме морального духа красных войск. Конечно, сегодня монографическое исследование В.Г. Колычева во многом устарело, особенно в контексте критического осмысления недостатков в функционировании системы партполитработы в Красной армии. Однако нельзя не отметить, что его монография представляет, несомненно, большой историографический интерес¹⁸⁴.

Второй автор (Ю.П. Петров) посвятил монографию довольно объемной теме — строительству политорганов, партийных, комсомольских организаций армии и флота в 1918 – 1968 гг. Много внимания историк уделил периоду Гражданской войны. Это объяснимо, так как армейские политорганы созданы именно в годы Гражданской войны¹⁸⁵. Ю.П. Петров, подобно В.Г. Колычеву, использовал в исследовании большой пласт архивных документов. Принцип работы с ними аналогичен освещенному выше. Однако ученый, исходя из предмета исследования, акцентировал большее внимание на проблемах партийного строительства в РККА в годы Гражданской войны. Меньше внимания автор (в отличие от В.Г. Колычева) уделили идеологической работе. Она освещена, главным образом через партийное руководство со стороны политорганов. В то же время, он рассматривает в контексте анализа форм и методов партийного строительства в частях и соединениях Красной армии некоторые конкретные пути организационного влияния со стороны политорганов, партийных и комсомольских организаций на политико-моральное состояние личного состава. В качестве обобщения заметим: оценка значимости труда В.Г.Колычева для современной исторической науки приемлема и для монографии Ю.П. Петрова.

Крайне краткое (в основном постановочное, в комплексе с другими проблемами, но до предела политизированное выражение с директивным тоном) рассматриваемая тема нашла в статье начальника Главного политического управления СА и ВМФ А.А.Епишева¹⁸⁶, а также и в и обобщающей работе А. А. Гречко¹⁸⁷, являвшегося к моменту выхода книги в свет министром обороны СССР. Правда, у последнего автора указанная проблема освещена, главным образом, конспективно.

Вопросы ликвидации безграмотности среди красноармейцев в период перевода РККА на мирное положение рассмотрены и в монографии В. А. Куманева (это тоже имеет некоторое отношение к исследуемой теме)¹⁸⁸. Исследованию отдельных сторон исторического опыта деятельности органов государственной власти и военного управления по организации и проведению политико-воспитательной работы в Красной армии в 1918 – 1923 гг. посвящена монография Н.А. Мальцева, и книга В.П.Бокарева¹⁸⁹. Так, В.П.Бокарев раскрывает объективную не­обходимость института политработников в РККА, освещает принципы и ме­тоды подготовки и воспитания кадров военно-политических работников, рассматривает основные черты и уроки исторического опыта в этом важном вопросе¹⁹⁰.

Намного подробнее период 1921 – 1923 гг. освещен в специальных изданиях по партийно-политической работе. В фундаментальном труде «Партийно-политическая работа в Вооруженных Си­лах СССР 1918 – 1973 гг.» на высоком научном уровне раскрывается роль и значение политорганов и партийных организаций в воспитании личного состава Красной армии в период Гражданской войны и первые мирные годы. Здесь содер­жатся обобщающие сведения о численности коммунистов в Красной армии, приведены данные, характеризующие их авангардную роль в боевой учебе и дисциплине, и др. Однако в издании нет критической оценки деятельности Главполитпросвета в ор­ганизации политического воспитания военнослужащих, сложной и порой противоречивой реорганиза­ции руководящих военно-политических органов в 1921 – 1923 гг.¹⁹¹

Значительный вклад в исследуемую проблему внесла монография О.Ф.Сувенирова. В ней на фоне сложной внутренней и внешней обстановки 1920-х годов в стране раскрыта теоретическая и практическая деятельность партии, политорганов и общественных организаций именно по политическому воспитанию личного состава РККА и РККФ в 1921 – 1928 гг. Автор на основе архивных данных убедительно показал подготовку по­литсостава, улучшение качественного состава партийных рядов, создание системы пар­тийного просвещения в армии, развитие активности и укрепление партийной дисципли­ны среди армейских коммунистов. Правда, автор в духе времени уделяет повышенное внимание «политической закалке армейских коммунистов» в борьбе с оппозиционными группами и течениями¹⁹². Отдельные проблемы воспитательной работы в Красной армии в 1921 – 1923 гг. рассматривались в работах И.А. Линькова. В частности, он затронул тему о том, как укреплялось партийное влияние на идейно-политическую закалку красноармейцев, сделав акцент, в первую очередь, на организационных аспектах. Однако трудностей и недостатков исследователь не показал¹⁹³.

Характерно то, что в первой половине 1980-х годов появляются фундаментальные труды, в которых значительное внимание уделено деятельности властных структур по укреплению морального духа Красной армии в 1918 – 1923 гг. В историко-теоретическом очерке «Идеологическая работа в Вооруженных Силах СССР» с привлечением значительного документального и фактического материала рассматрива­ется деятельность ЦК компартии политорганов и партийных организаций по созданию и дальнейшему развитию системы политико-воспитательной работы в РККА в годы Гражданской войны и в первые послевоенные годы, по определению основных направлений, форм и методов, в том числе и в сфере укрепления морального духа РККА Однако в труде недостаточно четко исследуется создание и совершенствование специальных отделов в ПУР РККА и нижестоящих политорганов по руководству политико-воспита­тельным процессом в РККА в 1918 – 1923 гг., не анализируются негативные мо­менты в идейно-воспитательной работе. Разумеется, работа выполнена в жесткой системе координат классового подхода к оценке событий и явлений. По-другому тогда быть и не могло¹⁹⁴.

В 1984 г. вышел труд «Политорганы Советских Вооруженных Сил», подготовлен­ный группой сотрудников Института военной истории. В книге исследуется история соз­дания, становления и деятельности политических органов на различных этапах истории Советских Вооруженных сил. Авторы широко используют богатейшую историографию 1920-х годов, произведения В.И.Ленина и видных военно-политических деятелей, вводят в научный оборот новые архивные документы. Последователь­но освещается организационно-политическое укрепление политорганов, характерные черты их работы как в период Гражданской войны, так и первые мирные годы. Однако исследователи повторяют уже известные в исторической литературе выводы и оценки по своей теме, не высказывают своего отношения к слож­ным, противоречивым, а порой и негативным вопросам политико-воспитательной работы (в том числе и в сфере политического воспитания военнослужащих) в те го­ды. Судя по всему, над историками довлели цензурные ограничения¹⁹⁵.

Отдельного анализа заслуживает работа В. Ф. Клочкова¹⁹⁶, где рассмотрены не только задачи, формы, средства и методы «коммунистического воспитания»¹⁹⁷, включавшего идейно-политическое и нравственное воспитание, но и достаточно полно показана роль культурно-просветительной работы среди красноармейцев в 1918 – 1941 гг. Раскрыты основные направления политического воспитания красноармейцев в, том числе и в 1918 – 1923 гг., четко обозначена организационная структура. Именно в данных фрагментах ученый затрагивает и некоторые аспекты проблемы укрепления морального духа Красной армии. Хронологическая последовательность рассмотрения темы, изложение материала, подкрепленного ссылками на архивные документы, статистические данные, безусловно, являются положительными моментами данной монографии. Правда, отдельные ее положения напоминают пропагандистские клише в духе априорных оценок, заданных официальными идеологами правившей в стране компартии.

Некоторые проблемы, связанные с раскрытием исторического опыта укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг., исследуются в защищенных диссертациях. Определенный интерес представляют диссертации, в которых исследуются отдельные направления деятельности правившей в стране компартии, органов государственной власти и военного управления по воспитанию личного состава армии¹⁹⁸. Отдельно следует отметить диссер­тационные работы, посвященные историческим персоналиям видных государственных и военно-политических деятелей¹⁹⁹.

Представляется принципиальным подчеркнуть то, что в 1970-х – первой половине 1980-х гг. были созданы специальные историографи­ческие исследования и очерки, характеризующие отдельные аспекты рассматриваемой темы²⁰⁰.

Таким образом, в так называемый период застоя в советской историографии уделялось повышенное внимание исследованию партийно-политической работы в Красной армии, в том числе и в сфере укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. Однако на характер данных работ сильнейший отпечаток наложило идеологическое и цензурное давление. Как следствие, имело место проявление субъективизма при подборе и анализе ряда факторов, стремление избежать раскрытия недостатков, негативных явлений в политическом воспитании личного состава Красной армии в хронологических рамках, указанных выше. Не было создано ни одной обобщающей работы, хотя бы на уровне научной статьи.

Историография периода перестройки, посперестроечная и постсоветская историография. Здесь мы имеем дело с неустоявшейся, динамично развивающейся историографией, что нашло отражение и в истории изучения проблемы морального духа РККА и его укрепления в 1918 – 1923 гг. Причем, все особенности рассматриваемой историографии, указанные выше, нашли здесь зеркальное отражение. Проблемы морального духа Красной армии и его укрепления в 1918 – 1923 гг. в период перестройки нашла некоторое краткое освещение в ряде обобщающих работ по истории Вооруженных сил Советского государства²⁰¹, а также в учебном пособии по партийно-политической работе²⁰². Нашла опосредованное отражение нашла проблема и в специальных исследованиях²⁰³. Заслуживает внимания и работа В.П. Бокарева, посвященная выявлению роли и места VIII съезда РКП (б) в истории нашей страны, ее Вооруженных сил. Труд военного историка примечателен тем, что в нем показан, какой силы импульс дал VIII съезд РКП (б) борьбе с партизанщиной в Красной армии²⁰⁴. А. Г. Кавтарадзе в монографии «Военные специалисты на службе Республике Советов», кратко показал, как осуществлялся политический контроль и в какой-то степени он имел воспитательное политическое влияние на офицеров бывшей царской армии, поступивших и призванных на военную службу в РККА²⁰⁵. В монографии и докторской диссертации В.В. Рыбникова раскрывается история истории изучения темы деятельности КПСС по интернациональному воспитанию советских воинов. Ученый (в комплексе проблем интернационального воспитания личного состава Советских Вооруженных сил) кратко осветил, с позиций историографической оценки трудов предшественников, и проблему укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. Некоторые синтезирующие суждения В.В.Рыбникова, несмотря на то, что они сделаны на базе методологии советской исторической науки, имевшей много недостатков, не потеряли, между прочим, актуальности и сегодня (разумеется, в определенной степени)²⁰⁶.

Новое веяние — защита диссертаций, в которых исследовались исторические персоналии крупных советских политических и военных деятелей Гражданской войны²⁰⁷. Контент-анализ и факторный анализ таких диссертаций показывает: более чем в 8,2% текста соискатели заостряют внимание на деятельности крупных большевистских военно-политических деятелей именно в рассматриваемой нами сфере²⁰⁸. Имеется материал, имеющий как прямое, так и косвенное отношение к проблеме морального духа Красной армии и его укрепления и в ряде защищенных диссертаций, в которых освещаются на основе современных достижений исторической науки от­дельные стороны политико-воспитательной работы в Красной армии в межвоенный период. В них уделено некоторое внимание и теме укрепления морального духа РККА в 1921 – 1923 гг.²⁰⁹ Есть краткие методологические фрагменты, имеющие опосредованное отношение к нашей проблеме и в диссертациях по философии²¹⁰. Как историографический факт, но не боле, можно оценивать публицистические работы К.Б. Раша²¹¹. Ясно, что наша тема в период перестройки не проходила, не проходила, однако, по разряду приоритетных.

В постперестроечный период проблемы истории Красной армии (что выше отмечалось) отошли на задний план. Сказано, однако, не означает, что наша проблема напрочь выпала из поля зрения историков. Санкт-Петербургский ученый С.Н. Полторак посвятил монографию и докторскую диссертацию довольно сложной проблеме: воины-интернационалисты в рядах Красной армии²¹². Труды отличаются уникальностью. Они выполнены в самом начале периода смены парадигм в отечественной исторической науке. И удивительно, как смог автор предугадать некоторые подходы, сегодня утвердившиеся, уже тогда, в 1992 году. Характерно, что в период ожесточенной полемики о дальнейших путях развития отечественной исторической науки в 1992 г. С.Н. Полторак не позволил резких оценок с элементами нигилизма по отношению к наработкам предшественников, творивших в советское время. Оценочные суждения ученого взвешенны, но критичны²¹³. В своих трудах ученый использовал документы 56 (!) центральных и местных архивов России, Украины и Белоруссии. Данное обстоятельство, естественно, значительно повысило научную значимость его работ. Поистине украшением монографии и докторской диссертации С.Н. Полторака стали фрагменты о концепции мировой революции, которую разработали В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий. Много внимания автор уделил анализу морального духа интернациональных формирований в составе РККА. Именно здесь можно почерпнуть и материал, в основном опосредованный, и о моральном духе ее бойцов и командиров.

Д.А. Волкогонов через политические портреты Л.Д. Троцкого и В.И.Ленина, нарисованные ученым на базе уникального архивного материала, впервые тогда введенного им в научный оборот (правда, с элементами политизированных эмоций, с обличительным тоном²¹⁴), ярко раскрывает ту вакханалию репрессий в Красной армии, идеологами и организаторами которых явились два признанных большевистских вождя. Однако историк не показал, какие положительные аспекты имелись в деле укрепления морального духа Красной армии. Ученый упустил из виду, что данный процесс строился не только на репрессиях. В целом, материал носит у Д.А. Волкогонова эпизодический характер, а многие фрагменты страдают односторонностью, почти отсутствует взвешенный (без эмоций) анализ. Тем не менее, данные научные сочинения и сегодня представляют повышенный интерес. Жестко вскрыл все язвы морального разложения Первой Конной армии Буденного В.Л. Генис. Правда, в статье не показано достаточно глубоко то, какие меры принимались, по крайней мере, к локализации процесса морального разложения буденовских войск²¹⁵. Рассматриваемая проблема нашла краткое фрагментарное отражение и в другой статье В.Л. Гениса²¹⁶.

Заметное явление — докторская диссертация Р.С.Мулюкова, в которой отдельные аспекты рассматриваемой проблемы проанализированы в комплексе с исследованием истории строительства политорганов и партийных организаций Красной армии в 1921 – июне 1941 гг. Ученый уделил много внимания тому, как формирующиеся политорганы приступали к решению самой насущной задачи — дальнейшему укреплению воинской дисциплины и правопорядка. Конечно, автор, в силу специфики предмета своего исследования, раскрывает тему укрепления морального духа РККА преимущественно в организационно-партийном аспекте. Причем, с позиций новых подходов в отечественной исторической науке анализирует деформации в данном процессе. Однако имеются некоторые (правда, очень краткие) фрагменты, в которых Р.С. Мулюков обращается к теме, как идеологическими и воспитательными приемами велась борьба за сознательную крепкую воинскую дисциплину и правопорядок в войсках. Причем, данная проблема применительно к 1920-м гг. ученым раскрыта более подробно и оригинально, чем к 1930-м годам²¹⁷.

Проблема морального духа Красной армии и его укрепления в 1918 – 1923 гг. в постсоветской историографии получила некоторый импульс для дальнейшего развития. М. А. Молодцыгин в своей монографии сосредоточил исследовательские усилия на очерке истории начального периода советского военного строительства. Раскрыт процесс большевизации старой армии как путь к созданию новой. Отдельные фрагменты книги отличаются не только дискуссионным, но и полемическим стилем изложения материала, особенно, при анализе деятельности Л.Д. Троцкого в качестве наркомвоена²¹⁸. Однако в монографии иногда проскальзывает излишняя категоричность автора в оценках. Подобного недостатка он избежал в другой своей статье, размещенной в Интернете²¹⁹. В ней дан глубокий анализ социального и национального состава Красной армии в годы Гражданской войны. Именно здесь имеются некоторые отрывочные опосредованные фрагменты, из которых можно понять, что национальный и социальный состав Красной армии имел прямое отношение, в том числе, и к состоянию морального духа ее бойцов и командиров.

А.В. Горожанин и А.И. Леонов в монографии, посвященной теме правового воспитания военнослужащих Красной армии в годы Гражданской войны на Юге России (ноябрь 1917 – ноябрь 1920 гг.)²²⁰, уделили некоторое внимание и проблеме морального духа бойцов и командиров войск советского Южного фронта. Однако исследователи рассмотрели проблему несколько односторонне, раскрывая борьбу за крепкую воинскую дисциплину сквозь призму правового воспитания. Авторы, непонятно почему, остальным направлениям (к примеру, агитационно-массовая работа, правовая пропаганда) уделили недостаточно внимания. Нет обобщений на тему диалектики морального духа войск и правового воспитания личного состава. А ведь его качество влияет (и это, по нашему суждению, аксиома) самым непосредственным образом на моральный дух и морально-психологическое состояние комбатантов в любой армии мира.

Оригинальный труд, посвященный анализу теоретической и практической деятельности Л.Д. Троцкого, написал военный философ Ю.Я. Киршин²²¹. В основу публикации лег обширный архивный материал. В исследовании утверждается, что Л.Д.Троцкий — крупный военный мыслитель, внесший большой вклад в развитие военной теории, особенно в вопросы философии войны и мира, соотношения войны и революции, военного строительства, обучения и воспитания войск, военной стратегии, военной истории. Он являлся «одним из родоначальников военно-теоретических взглядов марксизма, тоталитарного социализма»²²². Л.Д. Троцкий, считает автор монографии, с позиций марксистской идеологии объяснял классовую сущность и социально-политический характер войн, взаимосвязь войн и революций, разработал теорию гражданских войн; очертил предмет военной науки, выявил ее взаимосвязь с военным искусством, функции военной доктрины. Книга состоит из восьми глав, в которых подробно раскрываются все положительные и отрицательные стороны личности Л.Д. Троцкого. Причем, в монографии выделяются как бы два блока: 1) анализ военно-теоретических воззрений Л.Д.Троцкого; 2) практическая деятельность по реализации личных концептуальных построений. Данные блоки особенно рельефно просматриваются тогда, кода автор ведет речь идет о Гражданской войне. Именно здесь содержится и материал по проблемам морального духа Красной армии. Такой материал показывает, что Председатель РВСР выступал знатоком психологии красноармейской массы, умел личным примером воодушевлять бойцов и командиров на активные и решительные действия²²³. В то же время, утверждает ученый, военные взгляды Л.Д.Троцкого основывались на марксистской теории насилия. Армия, по его мнению, — орудие мировой социалистической революции. Он полагал, что Красную армию невозможно создать без насилия: так, в годы Гражданской войны в России появились заградительные отряды, система заложников. По личным приказам Л.Д. Троцкого были расстреляны некоторые военные специалисты и многие дезертиры.

Между тем, признавая с первых строк монографии, что Л.Д. Троцкий — апологет насилия и репрессий²²⁴, историк недостаточно глубоко показывает, именно через деятельностный аспект, роль Л.Д. Троцкого в применении массовых репрессий с целью укрепления морального духа красных войск. Почему-то не нашел отражения и сюжет о его причастности к геноциду казачества²²⁵. Монография только выиграла бы в научном отношении, если бы автор дал хотя бы краткую характеристику источниковой базы исследования. Можно было больше уделить внимания и анализу историографических наработок предшественников. В частности, заслуживают более детального анализа двухтомники Д.А. Волкогонова о Л.Д. Троцком, В.И. Ленине. Не упомянуто и о кандидатской диссертации И.З. Бойчева. Не все в порядке и с оформлением научно-справочного аппарата. Ю.Я.Киршин по-прежнему ссылается на документы Центрального партийного архива, который в России постсоветской уже успел поменять название дважды²²⁶. Изменял свое название и Центральный государственный архив Советской армии²²⁷. Но, несмотря на подобные недостатки, мы имеем дело с добротным научным трудом, позволяющим взглянуть на неординарную историческую персоналию отечественной истории под новым углом зрения. Ю.Я. Киршину удалось доказать, что Л.Д. Троцкий действительно смог внести заметный вклад в военную теорию: понятие сущности мировой войны, Гражданской войны; психология войн; теория перелома в ходе войн; перерастание локальных войн в мировую; концепция террора; способы предотвращения войн; соотношение военной науки и военной доктрины; сущность военного искусства. Между тем, материал по проблеме, рассматриваемой в нашей монографии, носит у ученого фрагментарный характер.

Неординарным трудом можно считать монографию О.В. Будницкого. Он рассматривает, главным образом участие евреев в Белом движении и политику военно-политического руководства белых по отношению к ним, «еврейский вопрос» в идеологии белых и его международные аспекты. Однако в специальной главе (гл.10) ученый анализирует проблему «евреи и Красная армия»²²⁸. Особенный акцент он делает на сюжете о попытках предпринимаемых советской властью по созданию отдельный воинских формирований из евреев-красноармейцев. Он показывает, что в Красной армии юдофобия, особенно на уровне обыденной психологии, была сильно развита²²⁹. Это, естественно, подрывало моральный дух РККА. Но подобные мысли автором изложены лишь в отдельных фрагментах монографии.

В монографии О.А. Тарабриной, посвященной анализу политики Советского государства в решении «женского вопроса» в годы Гражданской войны, утверждается, что в Красной армии, где было значительное количество женщин-военнослужащих, с ними проводилась целенаправленная политико-воспитательная работа. Однако специфика «женского вопроса» здесь учитывалась не всегда. Имели место деформации, в частности, в индивидуально-разъяснительной работе политики большевистской партии в «женском вопросе» применительно к армейским условиям²³⁰. Идеологической деятельности органов советской власти в частях действующей армии в годы Гражданской войны в России посвятила свою монографию Е.Б. Калашникова. Ясно, что она не могла, исходя из предмета своего исследования, не затронуть проблему Укрепления морального духа красных войск. В частности, исследовательница проанализировала политическое содержание большевистской агитации в частях первой линии. Утверждается при этом, что наиболее удачно проводились митинги как массовая форма воздействия на сознание бойцов и командиров войск действующей армии²³¹. Однако автор почему-то меньше внимания уделил анализу политической пропаганды. Излишне конспективно изложены и некоторые аспекты борьбы с неграмотностью красноармейских масс. В отличие от Е.Б.Калашниковой проблема ликвидации безграмотности среди красноармейцев в годы Гражданской войны, причем не только в частях действующей армии, но в тыловых учреждениях РККА, детально исследована в монографии В.В.Рыбникова и Н.Я. Елисеевой. Кроме того, авторы рассматривают и другие аспекты просветительной деятельности советской власти в Красной армии в 1918 – 1920 гг.²³². Одна из стержневых идей анализируемой монографии — тесная сопряженность просветительной деятельности советской власти среди красноармейцев с мобилизацией их на активное и сознательное участие в боевых действиях. Подробно раскрыта и тема политизации рассматриваемой исследователями деятельности²³³.

В монографии О.Н. Поповой на базе исследования трудов В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, А. В. Луначарского и других крупных функционеров РКП (б), анализа архивных материалов рассмотрены концептуальные основы культурно-просветительной работы в условиях Гражданской войны и перевода армии на мирное положение. Также исследована деятельность властных структур Советского государства по повышению культурного уровня красноармейцев в хронологических рамках, указанных выше. Автор убедительно доказал, что вся культпросветработа в РККА была исключительно политизированной, проводилась под жестким контролем ЦК РКП (б) и высших органов партийных и государственных органов. Убедительно обоснован тезис о том, что одной из задач повышения культурного уровня красноармейцев являлась их политическая закалка, воспитание преданности советской власти. Однако исследователь недостаточно уделил внимания раскрытию специфики влияния на политическую закалку красноармейцев практикуемых форм и методов культпросветработы в условиях массового сокращения РККА в 1921 – 1923 гг.²³⁴

Заметным историографическим явлением в изучении проблемы политического воспитания военнослужащих РККА в 1921 – 1923 можно считать, по оценке соискателя, монографию Л.Н. Антипина. Ученый обобщил исторический опыт воспитания воинов Красной армии в межвоенный период (1921 – 1941 гг.), раскрыл традиции, извлек уроки. Исследование выполнено на добротной источниковой базе. Причем, в научный оборот введен ряд архивных документов, которые ранее были засекреченными. Тема укрепления морального духа РККА рассматривается автором в комплексе с другими аспектами воспитательной работы. Правда, почему-то исследователь робко оперирует термином «партийно-политическая работа». Но ведь воспитательная работа входила составной частью именно в систему партийно-политической работы в РККА. Ясно и то, что исходя из хронологических рамок анализируемой монографии, период 1921 – 1923 гг. рассмотрен кратко. Особенно в концептуальной части политического воспитания военнослужащих РККА²³⁵.

В монографии О.Н. Посвятенко базирующейся на обширном и разнообразном корпусе историографических и исторических источников, обобщается исторический опыт, извлекаются уроки из деятельности органов государственной власти и военного управления Советского государства по политическому воспитанию военнослужащих Красной армии в годы Гражданской войны и в период реорганизации РККА — ее перевода на мирное положение (1918 – 1923 гг.). Автор утверждает следующее: политические лидеры большевистской партии, буквально с первых дней прихода к власти в стране, глубоко осознало огромную значимость политического воспитания народных масс, и в первую очередь, военнослужащих РККА в условиях братоубийственной Гражданской войны, которая имела яркую устойчивую тенденцию к эскалации: никто не хотел уступать. Поэтому выглядит закономерным, что утверждавшийся в стране политический режим советской власти определил политическое воспитание военнослужащих Красной армии в условиях братоубийственной Гражданской войны как задачу первостепенной важности. Не отошла она на второй план и в период реорганизации РККА — ее перевод на мирное положение в 1921 – 1923 гг.²³⁶ Выводы и обобщения автора хорошо фундированы. В то же время, для О.Н. Посвятенко специфика проблемы морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. не является приоритетной. Она рассматривает ее комплексно. Нельзя не заметь и того, что большая часть фактографии имеет отношение к периоду Гражданской войны, нежели периоду ее реорганизации — переводу на мирное положение.

Как историографический факт стоит отметить следующее. Некоторые фрагменты, имеющие отношение к анализируемой теме, представлены (главным образом, в опосредованной форме) в материалах Всероссийских заочных научных конференций по отечественной истории²³⁷, а также в материалах Международных и Всероссийских конференций по исторической психологии²³⁸. Такую же оценку можно дать и ряду статей, опубликованных в начале XXI в. в журнале «Вопросы истории»²³⁹. Причем, здесь появилась даже статья историографического плана²⁴⁰, а также и статья крупного российского ученого Искадерова, посвященная теоретическому осмыслению феномена российской Гражданской войны²⁴¹.

Следует подчеркнуть, что и в некоторых диссертациях можно найти отдельные фрагменты, преподнесенные, как правило, в комплексе с другими проблемами и имеющими отношение к рассматриваемой в монографии теме²⁴². О.А.Бровко, анализируя в кандидатской диссертации проблемы патриотического и интернационального воспитания бойцов и командиров РККА в годы Гражданской войны на Юге России, просто не могла не коснуться темы, которая интересует соискателя. Но это не приоритет у О.А.Бровко²⁴³. К кандидатской диссертации Н.Я. Елисеевой применимы те же оценки, что и к ее монографии, написанной в соавторстве со своим научным руководителем В.В. Рыбниковым²⁴⁴. Кандидатская диссертация Е.Б. Калашниковой²⁴⁵ заслуживает той же оценки, что и кандидатская диссертация О.А. Бровко, а докторска диссертация Л.Н. Антипина²⁴⁶ — оценки, данной выше его монографии.

Вышеизложенное дает основания для следующего заключения: проблема укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. получила некоторое приращение в историографии периода перестройки, постперестроечной и постсоветской историографии. Однако комплексных научных исследований пока что не появилось.

Зарубежная историография проблемы. В ней можно выделить две составные части: историография русского зарубежья; собственно зарубежная историография.

В историографии русского зарубежья тема рассматривалась опосредованно, как правило сквозь призму агитационно-пропагандистских материалов, где обличались победители-большевики²⁴⁷. Между тем, в отдельных работах, посвященных белой армии, имеются косвенные, фрагментарные материалы и по рассматриваемой теме. Так, военный историк Генерального штаба полковник А.А. Зайцов осуждал вялые действия командования белых по укреплению воинской дисциплины и констатировал, что у красных здесь энергии больше. Он отмечал «политический вес» военных комиссаров²⁴⁸. А в другой статье А.А. Зайцов подчеркнул, что большевистский политический режим уделяет самое пристальное внимание политическому влиянию на красноармейскую массу²⁴⁹. Д. Лехович, бывший белый доброволец, ставший в эмиграции биографом генерала А.И. Деникина, отмечал, что командование белых иногда проигрывало в оперативности своим противникам-красным в разъяснении политических лозунгов белой борьбы²⁵⁰. В качестве историографического факта, имеющего опосредованное отношение к рассматриваемой проблеме, можно квалифицировать и небольшую статью Н. Пятницкого²⁵¹.

Собственно зарубежная историография. Анализируемая тема рассматривается (крайне сжато, опосредованно, как правило, в контексте объяснения причин победы советской власти) в некоторых обобщающих работах по истории Советского государства²⁵². Отражена (чуть подробней) данная тема и в специальных исследованиях. Так, американский ученый Р. Пайпс в своем фундаментальном исследовании кратко и фрагментарно, в частности, освещает взгляды на проблему политического воспитания красноармейцев В.И. Ленина, Л.Д.Троцкого. Историк утверждает, что В.И.Ленин стал занимать здесь по ходу Гражданской войны все более жесткую позицию, исходя из неукоснительного соблюдения классового подхода к оценке событий и явлений. Однако американский историк не осветил, как конкретно деятельность по политическому воспитанию военнослужащих организовывалась в частях и соединениях РККА²⁵³. Признает силу политического влияния со стороны советской власти на красноармейцев и американский историк П. Кенез²⁵⁴.

Необходимо подчеркнуть то, что в литературе, изданной в период холодной войны, особый акцент сделан на тезисе «засилия коммунистической партии в Красной армии»²⁵⁵. Однако здесь можно встретить неординарные оценки. Так, в 1967 г. английский советолог И.Грей признался, что большевики сражались «с отчаянным мужеством и решимостью», а в лице В.И. Ленина они имели подлинного и авторитетного вождя²⁵⁶. В то же время, в зарубежной историографии являлся популярным тезис о том, что руководство РККА со стороны РКП (б) «всегда было искусственным процессом»²⁵⁷, что, с точки зрения современного уровня накопления исторических знаний, выглядит весьма проблематичным. Итальянский ученый Ф. Бенвенутти в монографии «Большевики и Красная армия», рассматривая историю Красной армии, уделяет пристальное внимание показу диалектики политических и военных проблем во время Гражданской войны. В данном контексте, правда довольно фрагментарно, затрагивается и рассматриваемая тема²⁵⁸.

Следовательно, в зарубежной историографии рассматриваемая проблема нашла до предела краткое, фрагментарное и опосредованное отражение.

Авторы придерживались при работе с источниками следующих принципов:

1. Не подменять исследовательский анализ иллюстративным методом использования источников.

2. Извлекая информацию из источника, помнить следующие существенные обстоятельства:

2.1. Источник не является объективным отражателем события — он дает лишь ту информацию, которую в нем ищет историк, отвечает только на те вопросы, которые историк ставит перед ним, и полученные ответы всецело зависят от заданных вопросов.

2.2. Источник не является объективным отражением истории и потому, что он передает событие через мировосприятие автора, его создавшего. Данное обстоятельство имеет важное значение, ибо то или иное понимание картины мира, существующее в создании создателя источника, так или иначе воздействует на те или на те данные, которые фиксирует.

3. Отдавать приоритет при исследовании источников методу компаративизма.

Кроме того, мы придерживались и такого исследовательского алгоритма, подразумевающего следующий порядок действий:

1. Изучение фрагментов прошлой исторической и историографической реальности;

2. Выход на логические умозаключения о том, что означает сам факт наличия исторических и историографических источников по рассматриваемой теме;

3. Грамотное репродуцирование на основании фактов и событий взаимосвязанной картины прошлого и его отражения в историографических источниках.

Данные необходимые условия не являются, однако, достаточными для качественного анализа рассматриваемой темы. Поэтому изучение всей совокупности источников, относящихся к ней, будет построено на базе изложения фактов и событий методологически верно, в строгом соответствии с исторической и историографической действительностью.

Авторы придерживались при работе с источниками следующих принципов:

1. Не подменять исследовательский анализ иллюстративным методом использования источников.

2. Извлекая информацию из источника, помнить следующие существенные обстоятельства:

2.1. Источник не является объективным отражателем события — он дает лишь ту информацию, которую в нем ищет историк, отвечает только на те вопросы, которые историк ставит перед ним, и полученные ответы всецело зависят от заданных вопросов.

2.2. Источник не является объективным отражением истории и потому, что он передает событие через мировосприятие автора, его создавшего. Данное обстоятельство имеет важное значение, ибо то или иное понимание картины мира, существующее в создании создателя источника, так или иначе воздействует на те или на те данные, которые фиксирует.

3. Отдавать приоритет при исследовании источников методу компаративизма.

Кроме того, мы придерживались и такого исследовательского алгоритма, подразумевающего следующий порядок действий:

1. Изучение фрагментов прошлой исторической и историографической реальности;

2. Выход на логические умозаключения о том, что означает сам факт наличия исторических и историографических источников по рассматриваемой теме;

3. Грамотное репродуцирование на основании фактов и событий взаимосвязанной картины прошлого и его отражения в историографических источниках.

Данные необходимые условия не являются, однако, достаточными для качественного анализа рассматриваемой темы. Поэтому изучение всей совокупности источников, относящихся к ней, будет построено на базе изложения фактов и событий методологически верно, в строгом соответствии с исторической и историографической действительностью.

Используемые источники определили уровень и содержание научного поиска, правильность выбранной концепции освещения исторического опыта укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг.). Классификация источников позволила рассмотреть вопрос о значимости каждого из их видов в изучении поставленной научной проблемы, выяснить, насколько полно они представлены. Она помогла установить полноценность данного комплекса источников и определить, какие виды их позволили полнее и глубже изучить вопрос²⁵⁹.

Следует особо констатировать то обстоятельство, что учеными-источниковедами проделана значительная работа по исследованию источникового материала, имеющего прямое и косвенное отношение к проблеме монографии. Было бы несправедливым недооценивать введенный в научный оборот фактический и аналитический материал. Он содержится во введениях (предисловиях) к опубликованным сборникам документов, изданных как центральными, так и региональными издательствами, в обзорно-аналитических фрагментах, посвященных документальным материалам, в диссертациях, в тезисах выступлений ученых на различных конференциях, симпозиумах, в диссертационных исследованиях, посвященных изучению документов, как ведущему виду исторических источников, в монографиях и статьях источниковедческого и археографического характера, а также в учебниках и учебных пособиях²⁶⁰.

Архивные документы и материалы. Советский поэт-фронтовик Б. Слуцкий нарисовал печальную, но реальную перспективу архивных документов, если они не станут достоянием исследователей:

Смирное бессмертие архива!

Перспектива: истереться в пыль

Не стоит доказывать того, что уже прекрасно доказано предшественниками: архивные документы и материалы составляют наиважнейшую часть источниковой базы любого исторического исследования. Именно они могут выступать своеобразным «арбитром достоверности». Ю.А. Поляков очень четко заметил, что архивные фонды полны неожиданностей. Удивительные факты иногда обнаруживаются внезапно, «как вылетает моль из бабушкиного сундука»²⁶¹…

Основная масса документов и материалов, принадлежащих как к лагерю красных, так и белых, почерпнута из фондов РГВА. Документы и материалы лагеря красных подразделяются на документы и материалы центральных органов военного управления; документы и материалы, хранящиеся в фондах Управления армиями фронтов Красной армии. Документы лагеря белых почерпнуты из фонда Управления генерал-квартирмейстера при штабе главнокомандующего Вооруженными силами Юга России (Ф.39540).

Наибольшее количество документов и материалов центральных органов военного управления Красной армии почерпнуто из фонда Политического управления при Реввоенсовете Республики (Ф.9). Особенно тщательно анализировалась информация из отчетных документов ПУР РВСР. Здесь имеются данные аналитического характера, которые позволяют репродуцировать контуры деятельности властных структур Советского государства по укреплению морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. Есть также много сведений, имеющих отношение к повседневному руководству партийно-политической работой, а также к организации практических мероприятий в рассматриваемой сфере. В фонде Всероссийского бюро военных комиссаров (Ф.8.) анализировались документы, имеющие отношение, в том числе, и к деятельности военных комиссаров в частях по укреплению морального духа РККА в 1918г. Такие источники существенно дополняют источники, проанализированные соискателем в фонде 9. В фондах Управления делами Наркомвоена (Ф.1), Управления делами Революционного военного совета Республики (Ф.4), Инспекции при Реввоенсовете Республики (бывш. Высшая военная инспекция, (Ф.10), Секретариата Председателя Революционного военного совета СССР (Ф.33987) исследовались документы, дающие представление об особенностях военно-политической обстановки, директивных указаниях, отдававшихся политорганам в развитие решений центральных учреждений правившей в стране компартии и органов советской власти. Необходимо особенно подчеркнуть то, что в фондах Реввоенсовета СССР (Ф.4), Политического управления РККА (Ф.9), ряда военных округов и военно-учебных заведений изучались важные материалы переписки Реввоенсовета СССР и Политуправления РККА с Центральным комитетом РКП (б), протоколы заседаний Реввоенсовета СССР, совеща­ний начальников отделов Политуправления РККА, политдонесения, приказы, докладные записки, сводки, директивы, циркуляры Политуправления РККА и политуправлений окру­гов по актуальным проблемам воспитания личного состава Красной армии в период Гражданской войны, а также в первые мирные годы. В статистических материалах зафиксировано действительное положение дел в частях и подразделениях РККА в исследуемый период (Ф.34, Санитарное управление РККА).

В фондах управлений армиями фронтов Красной армии²⁶² анализировались дела, в которых отложились документы и материалы политорганов. Здесь имеются доклады и донесения в ПУР РККА; указания в политорганы армий, дивизий, бригад, отправлявшиеся из РВС и политотделов фронтов; справочные материалы о наличии сил и средств, привлекавшихся для организации политического воспитания красноармейцев. Из отдельных политсводок можно почерпнуть сведения о морально-психологическом состоянии бойцов и командиров, их отношении к мероприятиям советской власти в рассматриваемой сфере. Из фонда Управления генерал-квартирмейстера при штабе главнокомандующего Вооруженными силами Юга России (Ф.39540)²⁶³ анализировались материалы разведки белых, в которых отражались некоторые аспекты деятельности советской власти по укреплению воинской дисциплины на Южном фронте. В коллекционном фонде (Ф.«Varia». 40307) имеются документы, отражающие состояние морального духа красных в оценках белых. В интересах монографического исследования широко использовались хранящиеся в РГВА сборники приказов РВСР за 1921 – 1923 гг. а также отчеты Наркомвоенмора, а также оригинальная тематическая подборка документов по Гражданской войне, хранящаяся на правах рукописи²⁶⁴, и «Книжка красноармейца»²⁶⁵.

В РГАСПИ авторы исследовали некоторые документы из фондов В.И.Ленина (Ф.2.), отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС, ЦК РКП (б) (Ф.17.), имеющие отношение к рассматриваемой проблеме. Это, главным образом, документы, где отражены собственно политические аспекты деятельности органов государственной власти и военного управления в сфере укрепления морального духа РККА в хронологических рамках, указанных выше. А в документах Истпарта ЦК ВКП (б) за 1920 – 1935 гг. и Института марксизма-ленинизма (Ф. 70, 71) имеются, к примеру, неопубликованные статьи ученых и политических деятелей о лагере контрреволюции и Белом движении Некоторые их фрагменты вошли в пятитомную историю Гражданской войны. Из них можно почерпнуть опосредованные сведения по интересующей нас проблеме²⁶⁶.

В ГА РФ представляют интерес документы фонда «Совет народных комиссаров» (Ф.130), имеющие отношение к проблемам Красной армии в целом, а также и к сфере партийно-политической работы.²⁶⁷. В коллекционном фонде (Ф.Р.-9503) имеются небезынтересные неопубликованные материалы Г.К.Орджоникидзе. Это и воспоминания, и донесения В.И. Ленину с юга России, охваченного Гражданской войной. Из них можно составить фрагментарные представления крупного военно-политического деятеля, в том числе и по рассматриваемой теме. В фондах Русского заграничного исторического архива в Праге²⁶⁸ сосредоточено очень большое количество документов и материалов из лагеря белых. Их анализ дает возможность синтезировать некоторые важные детали, имеющие отношение к проблеме морального духа красных, состояния воинской дисциплины, а также и агитационно-пропагандистской работы в РККА. В первую очередь, такие документы и материалы почерпнуты в интересах раскрытия темы из фонда «Политическая канцелярия при Особом Совещании при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России» (Ф.446). Поистине уникальные документы и материалы, имеющие как непосредственное, так и опосредованное отношение к теме данной диссертации, содержатся в личном фонде генерала А.И. Деникина (Ф.Р.-5827).

Следует подчеркнуть, что во всех архивах имеется множество документов, помогающих репродуцировать научную картину конкретно-исторической обстановки, в которой решалась проблема укрепления морального духа противоборствующих сторон в хронологических рамках, указанных выше. В количественном отношении они распределились примерно следующим образом: приказы, директивы, донесения, телеграммы, обзоры, отношения, другие военно-служебные документы — 33%; политические документы — 21%; мемуары, дневники, неопубликованные, очерки, статьи, книги, подготовительные материалы к ним, эпистолярии, маргиналии, всевозможные резолюции на различных документах — 29%; вырезки из газет, журналов, периодические издания, хранящиеся в архивах целиком — 11%; прочие — 6%.

Таким образом, архивные документы и материалы являются основой источниковой базы исследования проблемы укрепления морального духа РККА в 1918 – 1923 гг. как в теоретическом, так и в практическом аспектах.

Опубликованные документы. В совместной работе знаменитых французских историков конца XIX века Шарля-Виктора Ланглуа и Шарля Сеньобоса «Введение в изучение истории» можно прочитать такую глубокую мысль: «История пишется по документам. Документы – это следы, оставленные мыслями и действиями некогда живших людей… Ничто не может заменить документов: нет их, нет и истории»²⁶⁹. Лучше, пожалуй, и не скажешь… В исторической науке доказано: подлинный научный анализ всегда базируется на документальных источниках. Только они создают реальную основу для объективного исследования исторических процессов, чья фактическая сторона здесь ярко освещается. Документальный исторический источник позволяет восстановить реальную картину прошлого. Но это не дает гарантии истинности, поскольку и документальный источник, и исследователь, обратившийся к нему, являются носителями субъективных оценок и выводов. Не составляют исключения и документы, анализируемые в монографии.

Документы советских органов государственной власти и военного управления. Важнейшим источником монографического исследования являются резолюции, постановления, декреты, законы высших органов Советского государства²⁷⁰. Из них черпался материал, имеющий как прямое, так и косвенное отношение к рассматриваемой теме²⁷¹. Еще один из важных документальных источников исследования рассматриваемой темы — приказы, положения и инструкции, протоколы заседаний РВСР, а также и Российской военной инспекции рабочей и крестьянской Красной армии²⁷².

Без преувеличения можно сказать: огромную ценность для предмета исследования монографии представляет сборник «Из истории гражданской войны в СССР», изданный в 1960 – 1963 гг., где опубликовано 2172 документа²⁷³. Отдельные из них имеют и непосредственное отношение к исследуемой проблеме. По мнению составителей характеризуемого сборника, в нем впервые собраны документы, охватывающие все главные события страны в годы Гражданской войны. Здесь впервые были опубликованы документы союзнического комитета Антанты, обнаруженные среди германских трофейных архивов. Они позволили по-новому взглянуть на вопросы иностранной интервенции в 1918 – 1922 гг. Небезынтересно, что составители сборника признают: многие документы даются в извлечениях. Подобный подход объясняется целью — довести до читателей большее количество документов, «представляющих научный интерес»²⁷⁴. Объяснение для своего времени вполне приемлемое. Но с позиций современного исторического знания становится ясным, что подразумевается под политическим интересом публикуемых материалов. Купюры являлись тогда надежным приемом подгонки документов под заранее заданный результат.

Вслед за этим сборником вышел в свет еще один — «Гражданская война на Украине»²⁷⁵. Методология составления и его и вышеохарактеризованного — одинаковая. Например, составители второго сочли целесообразным оговориться, что в документах, публикуемых частично, опускались места, которые «по своему содержанию не представляют интереса или не имеют прямого отношения к теме публикации»²⁷⁶. Характерно, что многие из них, особенно документы ЦК РКП (б) и Совнаркома совпадают с документами, опубликованными в первом сборнике. Примерно в таком же ключе составлены многочисленные тематические сборники, посвященные борьбе за советскую власть в каком-либо районе и изданные, как правило, на периферии. Здесь налицо некоторое дублирование со сборниками, проанализированными выше. Между тем, в таком солидном по объему опубликованном массиве документов имеются данные, которые имеют как непосредственное, так и опосредованное значение для анализируемой в монографии проблемы²⁷⁷.

Для анализа военных аспектов темы, исследуемой в монографии, особую ценность представляют два сборника: «Директивы Главного командования Красной Армии» (1917 – 1920) и «Директивы командования фронтов Красной Армии» (1917 – 1922)²⁷⁸. Она состоит в том, что представляет историкам полный комплекс источников определенного вида — распорядительные документы Главного и фронтового командования. Полнота охвата избранных тем для издания источников является одним из непременных качеств любого научного труда. Общий объем серии — более 255 печатных листов, включает свыше 5 тысяч архивных документов, имеет обширный научно-справочный аппарат, в том числе краткие справки о 500 видных военачальниках, командирах и политработниках Красной армии²⁷⁹. Подчеркнем, что опубликованные в серии документы отработаны на высоком археографическом уровне. Из них можно составить представление о ходе боевых действий на всех фронтах Гражданской войны.

Достаточно материала в интересах исследования почерпнуто из трех сборников документов о партийно-политической работе в Красной армии в период Гражданской войны и в первые мирные годы²⁸⁰. Все книги объединяют и сам подход к отбору документального материала, и композиционная преемственность, и общность принципов археографической обработки материалов. В целом, они представляют собой весьма солидное и оригинальное издание, содержащее богатую коллекцию документов, позволяющих воссоздать многие аспекты деятельности органов советской власти, правившей в Советском государстве РКП (б) по укреплению морального духа РККА в 1918 – 1923 гг.

Документы, охарактеризованные выше, серьезно дополняются в плане фактографии материалами, содержащимися в сборниках, где опубликованы решения, а нередко и стенографические отчеты большого количества различного рода совещаний военно-политических работников, позволяю­щие рельефно представлять процесс и отдельные этапы воспитательной работы (в том числе и в сфере укрепления морального духа войск) в Красной армии²⁸¹. Важное место принадлежит и резолюциям Всеармейского совещания политработников Вооруженных сил, состоявшегося в 1921 г. На этом совещании, созванном по инициативе ЦК РКП (б), Реввоенсовета СССР, ПУР РККА обсуж­дались наиболее актуальные вопросы, имеющие решающее значение в деле совершен­ствования воспитательной работы в армии в целом, ее форм и методов в особенности²⁸².

Имеются небезынтересные документы и в сборнике, в котором сосредоточены приказы Реввоенсовета и Всероссийского бюро военных комиссаров по политпросветработе, положения и инструкции об агитационно-просветительных учреждениях, программы школ грамотности и другие документы, связанные с постановкой в армии политического воспитания и культурного просвещения за время с октября 1918 по март 1919 г.²⁸³ Есть документы и в сборнике «В. И. Ленин и ВЧК». Он вышел в свет в 1987 г., то есть в тот момент, когда перестройка расширялась. Однако методология его составления, по нашему суждению, не попала под новые веяния в советской исторической науке²⁸⁴. В интересах монографии использовались также некоторые советские документы органов государственной власти и управления, опубликованные по отдельности²⁸⁵.

Характерно, что документы органов государственной власти и управления, составлявшие основу сборников, дополнялись всевозможными другими. Данный подход оставлял составителям свободу маневра в плане подбора негосударственных материалов и подгонки их под официальную точку зрения. Что здесь следует учитывать? На характер многочисленных сборников документов, их направленность, тематическое распределение и археографическое оформление определяющее влияние оказывала политическая обстановка в стране, складывавшаяся на каждом этапе. Наша Отчизна пережила в XX в. две революции, четыре войны, пять государственных образований (Российская империя, Российская республика 1917 г., РСФСР, СССР, Российская Федерация). И на протяжении всего века — сложнейшие экономические, социально-политические, духовные изменения. К сожалению, многие в форме потрясений. Все они отражались в огромном количестве документов. Многие из них представлены в сборниках, анализирующихся в монографии. Между тем, информационный потенциал опубликованных сборников документов содержит еще немало возможностей для проведения исследований проблем укрепления морального духа красных и белых в Гражданской войне в России. Но комплиментарная часть характеристики данных сборников документов должна сочетаться с тезисом-предостережением. Суть его — к таким документам надо относиться осторожно и критически, ибо на подготовку всех без исключения проанализированных выше сборников оказали отрицательное влияние следующие обстоятельства:

1. Исключительная избирательность публикуемых документов, порочная практика их купирования.

2. Отсутствие, в лучшем случае вторичная публикация документов из лагеря контрреволюции и Белого движения. Причем, документы для вторичной публикации отбирались с особым пристрастием, в основе которого лежала стратегическая цель — всемерная компрометация Белой армии и непомерное возвеличивание на этом фоне Красной армии. Подборка таких документов всячески подчеркивала невозможность победы Белого движения в виду оторванности от народа, разобщенности. Документы находились, как правило, либо в конце, либо в рамках определенных тематических разделов сборников и предназначались для того, чтобы подтвердить правоту идей, заложенных составителями в основу тематической заданности. Поэтому некоторые документы Белого движения, имеющие опосредованное отношение к рассматриваемой теме, почерпнуты из «Архива русской революции»²⁸⁶.

3. К моменту подготовки к печати документов, вошедших в анализируемые сборники, существовал определенный критерий их отбора, так или иначе соответствовавший оценочной логике событий, сложившейся в исторической науке к тому времени. Именно поэтому в сборники не включили фрагменты, которые не вписывались в официальные установки идеологов ЦК КПСС.

Опубликованные документы правившей в Советском государстве коммунистической партии.История распорядилась так, что правившая в стране коммунистическая партия подменила, в конечном итоге, органы государственной власти и управления де-факто. Она эволюционировала в своем развитии за более чем восьмидесятилетнюю историю от революционно-конспиративной партии (РСДРП) к ядру структуры тоталитарного, а затем авторитарно-бюрократического политического режима — главного устройства в механизме власти. В конечном итоге, КПСС сделала органы государственной власти и управления своими «приводными ремнями». Все указания ЦК РКП (б), в какой бы форме они ни отдавались, — всегда принимались государственными и общественными институтами к неукоснительному исполнению. Подчинить общественные организации было легко, так как правящая партия довольно быстро смогла установить монополию на власть. Так, большевистский Совнарком во главе с Лениным быстро подчинил себе многопартийный ВЦИК и уже в начале ноября 1917 г. стал органом, объединившим исполнительную и законодательную власть²⁸⁷.

Большой пласт документов и материалов содержит­ся, прежде всего, в стенографических отчетах и протоколах партийных съездов и конфе­ренций²⁸⁸. Важную роль играют резолюции съездов и конференций, в первую очередь по военным вопросам, особенно по партийно-политической работе в РККА. В них раскрывались основ­ные ее направления, формы, методы и средства²⁸⁹. В многотомнике «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК», выходившем в свет девятью изданиями²⁹⁰, в интересах монографии анализировались документы, имеющие прямое или косвенное отношение к ней²⁹¹. Непосредственно к этим источникам примыкают многочисленные и разнообраз­ные документы ЦК РКП (б) — постановления, циркуляры, циркулярные указания, письма, обращения, призывы, лозунги и т.п., а также утвержденные ЦК партии положе­ния и инструкции, относящиеся к вопросам укрепления морального духа РККА. Большинство этих документов в свое время публиковалось лишь в специальных издани­ях 1920-х годов²⁹², ставших ныне библиографической редкостью. Много документов и материалов, представляющих прямой или косвенный интерес для исследуемой темы почерпнут из различных сборников, а также публикаций отдельными изданиями либо в периодике²⁹³.

Однако при работе с партийными документами учитывался тот факт, что на них в советское время распространялся жесткий режим секретности, который перманентно ужесточался, вплоть до конца 1980-х гг.²⁹⁴ Следовательно, документы публиковались либо с купюрными изъятиями, либо вообще не публиковались. Лишь только в годы перестройки увидели свет некоторые рассекреченные документы, которые позволяют взглянуть по-новому, в том числе и на рассматриваемую проблему²⁹⁵.

Труды крупных отечественных и зарубежных государственных, политических, военных, научных, общественных деятелей. Несомненно, это важный источник для понимания глубины рассматриваемой проблемы, ибо несет информацию как документально-фактического, так и аналитического порядка. Особое место занимают труды В.И. Ленина, написанные в годы революции и Гражданской войны (1917 – 1920 гг.), а также и в 1921 – 1923 гг. Они опубликованы в Полном собрании сочинений²⁹⁶. В них содержатся не только идейно-политические и организационные установки по проблемам борьбы с контрреволюцией и Белым движением, но и конкретные документы.

Такая специфика обусловлена тем, что Ленин являлся лидером правившей в молодом Советском государстве партии большевиков. При анализе ленинских трудов учитывалось следующее принципиальное обстоятельство. В советской историографии было обязательным в трудах о Гражданской войне подчеркивать значимость Ленина как ее первого историка. Данная тенденция особенно рельефно проявлялась в трудах историографического плана. Например, И.В.Берхин утверждал: «Каждая (курсив авт.) работа В.И. Ленина представляет огромный интерес»²⁹⁷. Надо полагать, что если убрать эпитеты и метафоры в превосходной степени (их происхождение — гипертрофированная политизация и идеологизация советской исторической науки), то можно, в принципе, согласиться с изложенным выше тезисом. По крайней мере, если не об «огромном», то уж о большом значении трудов Ленина для осмысления Гражданской войны можно говорить с полной уверенностью. По нашим подсчетам, проблемам Гражданской войны почти целиком посвящены работы основателя Советского государства, опубликованные в томах 37 – 42, 50 – 51, частично в томах 36 и 54 Полного собрания сочинений²⁹⁸. В сорока Ленинских сборниках, изданных в разное время, опубликовано 8 тыс. документов (в том числе в XXXIV – XXXVIII — именно о проблемах Гражданской войны), а в фундаментальном двенадцатитомном издании «Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. 1870 – 1924» — 6 тыс.²⁹⁹ Только в ее IV – IX тт. было введено в оборот свыше 3 тыс. документов о Гражданской войне, связанных с именем Лениным³⁰⁰.

Однако данные публикации представляют собой своего рода комментированные издания, содержащие богатый арсенал того, к чему имел отношение Ленин. Причем, если в Полном собрании его сочинений много документов приводится в более-менее полном объёме, то в «Биографической хронике» публикуются, главным образом, некоторые выдержки из документов, позволяющие в совокупности представить себе образ вождя в том виде, в каком он утверждался в момент публикации. Имеются также ссылки на ленинскую причастность к подготовке тех или иных материалов. Нельзя не учитывать того обстоятельства, что научному осмыслению ленинского наследия в советское время мешал монополизм Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС на публикацию ленинских произведений. От широкой общественности скрывалось 3724 ленинских документа³⁰¹.

Думается, что их публикация во многом может изменить наше отношение к В.И. Ленину и как человеку, и как к крупному политическому деятелю. Вот мнение доктора философских наук Б. М. Пугачева, руководителя группы экспертов российской парламентской комиссии, который первый познакомился с неизвестными документами Ленина. Он заметил: «Да, мы нашли целый ряд его (Ленина. — Примеч. авт.) писем, документов, ранее никогда не публиковавшихся. Знаете, даже мне, человеку, долгие годы связанному с обществоведением, читать эти бумаги было … ну, удивительно что ли. Письма Ильича характеризуют его как человека крайне жестокого, более того — как человеконенавистника»³⁰². Впрочем, здесь субъективизм. Но пока что документы В.И. Ленина, которые могут многое прояснить, не увидели свет. Правда, в данном направлении есть серьезные подвижки. Например, в 1999 г. московское издательство «РОСПЭН» выпустило сборник «В.Ленин. Неизвестные документы. 1891 – 1922». Обнародовано то, что десятилетиями скрывалось в недрах партийных архивохранилищ. Прежде всего, свирепые директивы и рекомендации о расправах с «классовыми врагами»³⁰³.

Изучив работы Ленина, имеющие отношение к рассматриваемой теме, мы пришел к выводу: их подбор в советское время проходил избирательно, чтобы обойти острые углы и проблемы недавно закончившейся Гражданской войны. Но авторы монографии старались, несмотря на характерное для нашего времени переосмысление роли Ленина в истории России, анализировать ленинские труды объективно, в контексте конкретно-исторической обстановки к моменту публикации. Не подходить к их оценке с позиции политграмоты как это имело место в отдельных публикациях 90-х гг. XX в. Только таким путем возможно внести весомый вклад в преодоление тяжкого наследия советского периода, когда обществоведы вращались в кругу догматического восприятия ленинских идей через призму неисторического подхода к его наследию. Стоит отдельно порассуждать вот о чем. Переосмысление роли и места Ленина в истории Отечества в 90-е гг. XX в. шло в историографии по двум основным направлениям:

1. Освещение проблемы с позиций прежнего, идеализированного восприятия Ленина как основателя первого в мире государства рабочих и крестьян. В таком ключе работы выполнялись, главным образом, в 1992 – 1994 гг.³⁰⁴ Однако раздавались голоса ученых, призывавших не к апологетическому, а к диалектическому подходу в оценках Ленина и ленинизма. Так, ученый из Санкт-Петербурга С. Н. Полторак в докторской диссертации, защищенной в 1992 г., , писал: «Идеи В.И. Ленина нуждаются не в оправдании, а в осмыслении с диалектических позиций для того, чтобы в новых условиях подойти к их пониманию»³⁰⁵.

2. Исследование темы, исходя из иных характеристик Ленина и ленинизма³⁰⁶. Большая часть сделанных оценок и выводов в таких трудах основана на архивных документах, ставших достоянием исследователей в последнее время. Особенно это относится к произведениям Д. А. Волкогонова и А. Латышева — исследователей, открывших много принципиально новых граней в исторической персоналии Ленина и ленинизме.

Для нас более приемлемо второе направление. Солидаризируемся и с точкой зрения С.Н. Полторака, изложенной выше. Это, естественно, не отнимает права критического осмысления публикаций о Ленине, вошедших во второе направление, ибо в них также присутствуют излишне категоричные оценки и суждения, а порою и апологетика с точностью до наоборот.

Важный источник — произведения Л.Д. Троцкого, являвшегося в исследуемом периоде председателем РВСР /СССР³⁰⁷. Особенно много материалов почерпнуто из его книги «Моя жизнь»³⁰⁸. Однако достоверность и полнота информации становится в отдельных местах проблематичной из-за пропагандистской ее подачи, подразумевающей преднамеренную тенденциозность, выгодную для автора интерпретацию фактов.

Имеется фактографическая и фактологическая информация по рассматриваемой теме и в работах И.В. Сталина, особенно написанных им после Гражданской войны, когда он постепенно захватил всю власть в стране. Содержательны и труды М.В. Фрунзе, а также крупных военно-политических работников — В.А. Антонова-Овсеенко, С.И. Гусева, А.С. Бубнова и др. В них, в той или иной мере, рассматривались принципиальные вопросы, касаю­щиеся совершенствования партийно-политического аппарата, укрепления армейских партийных ячеек, подготовки и воспитания кадров политсостава; раскрывалась деятель­ность ПУРа в годы Гражданской войны и в период реорганизации Красной армии в связи с переходом ее на мирное положение. Методологический ключ их анализа — аналогичный, как и работ Ленина.

В работах лидеров российской контрреволюции, Белого движения содержится много информационного, документально-фактического, а также и аналитического материала. Анализ показывает: указанные выше авторы, как правило, добросовестно подбирали документы для своих трудов, которые обычно использовались иллюстративным методом. Но, публикуя в своих работах документы, обычно без преднамеренных искажений, они подгоняли их под свою концепцию³⁰⁹. Особо значимый источник — пятитомное сочинение генерала А.И. Деникина «Очерки Русской Смуты»³¹⁰. Их анализ показывает: в комплексе проблем генерал уделил значительное внимание характеристике своих противников, в том числе и сфере их морального духа, состояния воинской дисциплины. Здесь же он затрагивает вопросы «красной пропаганды». В труде содержатся уникальные документы, оригинальные мемуарные зарисовки, субъективистские трактовки исторических явлений, небесспорные авторские оценки событий; отсутствует научно-справочный аппарат; есть факты, достоверность которых вызывает сомнение: видно, что труд выполнил непрофессиональный историк³¹¹.

Эгоисточники (мемуары, дневники, эпистолярии).Они служат своеобразным источником для исследования проблемы, дополнительным средством восстановления исторической правды, так как расширяют свидетельства, восполняют недостающие звенья. Мемуары — специфический жанр литературы, особенностью которого является документальность. При этом документальность основывается на свидетельских показаниях мемуаристов, очевидцев описываемых событий. Воспоминания позволяют восстановить множество фактов, не нашедших отражения в других источниках. Мемуарные частности могут иметь решающее значение для реконструкции в историческом пространстве и во времени того или иного события. В исторической науке уже давно не ставится под сомнение, что только мемуаристика дает возможность восстановить колорит эпохи, раскрыть чувства и мысли участников событий. В данной связи можно согласиться с мнением А.А. Курносова, считающего, что в мемуарной литературе с определенной последовательной полнотой и четкостью реализуются самосознание личности³¹².Читатель вправе надеяться узнать из мемуаров историческую правду. Увы, здесь есть, по крайней мере, три серьезных препятствия:

1. Память, которая с годами все сильнее включает защитный механизм человеческого мозга — забывать.

2. Особенности индивидуального психического склада, в силу чего человек помнит одно и забывает другое.

3. Особенности условий, эпохи, когда создавались мемуары.

Данные особенности так или иначе, но обязательно накладывают отпечаток на мировоззрение автора, на степень правдивости, сокрытия или искажения тех или иных фактов. Воспоминания — не только беспристрастная фиксация событий прошлого, это и исповедь, и оправдание, и обвинение, и раздумья личности. Поэтому мемуары, как никакой другой документ, субъективны. Это не недостаток, а свойство мемуаров, ибо они несут на себе отпечаток личности автора. Все достоинства и недостатки мемуариста невольно переносятся и на воспоминания. В противном случае мемуары безлики. Такую специфику хорошо подметил И. Бунин, заявивший, что настоящей беспристрастности никогда не будет, но пристрастность очевидцев станет дорога для будущего историка³¹³. Работа с мемуарами, как историческим источником, требует от исследователей учета ряда трудностей, встречающихся на пути источниковедческого познания истины:

1. Значимость выяснения побудительных мотивов для написания мемуаров. Так, А. Тартаковский справедливо отмечал, что диапазон мемуаров колеблется от внутриполитических (потребность разобраться в прошлой жизни, извлечь из нее уроки в назидание детям, близким, крепить преемственность семейных традиций и т.д.) до вызванных животрепещущими интересами, когда мемуары «пишутся для сведения счетов с бывшими политическими противниками, самоопределения в глазах современников, утверждения мемуаристами своей роли в событиях прошлого»³¹⁴. Последние мотивы (самоопределение и утверждение), по нашему суждению, наиболее характерны для воспоминаний участников Белого движения. Но подобное было присуще и красным мемуаристам.

2. Проблема авторства в мемуарах, классифицирующаяся отдельными учеными как коренная³¹⁵.

3.Проблема соотношения объективности, достоверности и субъективизма. Исходя априори из субъективности мемуаров вообще, мыполагаем, что элементы объективности и достоверности сведений большинства мемуаров по рассматриваемой теме обусловлены, в значительной степени, положением их создателей в противоборствующих сторонах, компетентностью, уровнем культуры и образования, степенью критичности при анализе властных структур, которым сами же и служили. Субъективизм же мемуаристов еще больше усиливается тем, что некоторым из них недоставало воли приподняться над политическими пристрастиями, личными обидами. Особенно это характерно для мемуаров побежденных. Концептуальные положения, содержащиеся в большинстве мемуаров участников Белого движения, спорны и недостаточно аргументированы. Они пытаются разобраться в причинах поражений, но сознательно умалчивают о силе Красной армии, о том, что большевики смогли выдвинуть пленительные для масс лозунги и повести на их основе за собой большую часть народа. В мемуарах же победителей с годами все больше на первый план выступала безгрешность деяний большевиков, искажение фактов, придание им гротескной окраски. Субъективизм авторов возводился в абсолютную истину. Поэтому вердикт о достоверности, лживости, тенденциозности тех или иных мемуаров белых выносился в советской историографии зачастую на основании сопоставления с аналогичными воспоминаниями красных. Следовательно, два вида источников заранее ставились в неравное положение.

По нашему суждению, субъективизм белых мемуаров во многом детерминируется психологическими факторами, особенно, синдром побежденного и потерявшего Отечество. Субъективизм же красных мемуаров, детерминируется эйфорией победителей, усиленной идеологизацией и политизацией. Кроме того, нельзя не учитывать и того, что, как установлено современным источниковедением, советским мемуарам присущи следующие основные характерные черты и особенности: идеологическая заданность и «выдержанность» (эти качества на всех уровнях контролирующих инстанций соблюдались особенно строго). Причем, такая тенденция имела место даже и в годы горбачевской перестройки. Так, в 1986 г. вышли в свет избранные произведения о Бела Куне, видном большевике-интернационалисте времен Гражданской войны. Здесь же были помещены воспоминания об этом деятеле. Однако из них мы не можем узнать о том, как Б. Кун проводил карательную политику в рамках красного террора в годы Гражданской войны³¹⁶; выбор тем и выбор сюжетов; не личные переживания авторов, а событие или вождь — объект воспоминаний; стремление быть сопричастным тому или иному событию; стандартизация в характеристике ситуаций, людей; недоговоренность, наличие фигуры умолчания, эзопов язык³¹⁷.

Особенно следует заострить внимание на том, что в советский период ряд мемуаров исполняли роль социального заказа, идеологического оружия. Так, М. Д. Бонч-Бруевич в мемуарах «Вся власть Советам» (М., 1958) показал генерала А.И. Деникина не только «нечистоплотным», но и ограниченным, бесталанным человеком. Тенденциозность и субъективизм мемуариста были так ярко выражены, что он подвергся критике даже в советской литературе. В 1962 г. генерал-лейтенант А. И. Тодоровский опубликовал в «Литературной газете» размышления по поводу мемуаров. Причем размышления, где политизация была ослаблена (в условиях хрущевской оттепели такое представлялось еще возможным). Отмечая, в частности, поверхностные характеристики Деникина, других белых генералов, данные Бонч-Бруевичем, автор размышлений писал, что не следует изображать врагов советской власти «людьми безвольными и глупыми». Критик резонно замечает далее, что если бы враги были таковыми, то «стоило ли так затягивать борьбу с ними, да и велика ли честь Красной Армии разгромить таких противников»³¹⁸.

Крупным событием в источниковедении можно считать реализацию проекта В. А. Благово и С. А. Сапожникова — издание серии, посвященной Белому движению³¹⁹. Книги данного многотомника выходят под рубрикой «Россия забытая и неизвестная. Белое движение»³²⁰. Помещенные в томах материалы, главным образом мемуарного характера, в нашем Отечестве никогда не издавались (за небольшим исключением). Они публиковались в русском зарубежье и представляли библиографическую редкость. Книги снабжены добротным научным комментарием, имеют солидный научно-справочный аппарат, вступительные статьи и редакционный комментарий. Их, в частности, подготовил на высоком профессиональном уровне московский ученый С. В. Волков, известный в кругах научной общественности как специалист по проблемам русского офицерского корпуса, Гражданской войны, Белого движения. Думается, что выход в свет такой уникальной серии источников не следует расценивать только просто как источниковедческий факт. Значимость их для совершенствования научно-исследовательской работы в сфере изучения проблематики Гражданской войны, в том числе и по теме монографии, достаточно высока.

Подытоживая характеристику мемуаров как исторического источника для исследования рассматриваемой проблемы, выразим личное научное кредо: мемуаристика является необходимым, но далеко недостаточным источником. Требуется тщательный, осторожный, компаративный анализ, проверка фактов по другим источниками, где это возможно. Исходя из таких установок, исследователи и анализировал эгоисточники по своей проблеме³²¹.

Периодическая печать. Она представляет собой совокупность печатных изданий, вышедших или выпускаемых в определенные промежутки времени. Является одним из основных средств массовой информации агитации и пропаганды. К периодической печати относятся журналы, газеты, периодические сборни­ки и бюллетени. Ей присущ ряд специфических особенностей: насыщенность периодики в информационном отношении, богатая фактография; телеграфная подача информации как основной способ; актуальность информации к моменту выхода в свет изданий, оперативность реакции на злобу дня, осуществляемая подачей основного массива информации не в аналитическом, а фактографическом, констатирующем ключе; принадлежность периодики к какой-либо политической силе или к официальным государственным органам; наличие относительно независимых изданий; функция публикации официальных документов ³²².

Определенное количество сведений почерпнуто из военно-научного журнала «Военный вестник». Намного большее количество — из журнала «Политработник». Значительное количество материалов почерпнуто также из официальных советских газет «Правда», «Известия ВЦИК», «Беднота», а также и из армейской газетной периодики. При работе с советским официозом периода Гражданской войны приходилось учитывать то, что информация, содержащаяся в нем, подаваалсь по диаметрально-противоположному принципу: все, что исходит от советской власти — благо, все, что от белых — зло. Поэтому информация о Белом движении перемешана с фальсификациями, имеющими целью психологическое воздействие на население. Кроме преднамеренных фальсификаций, некоторые неточности фактического порядка, а порою и фантастические вымыслы, возникали в силу того, что в годы Гражданской войны было затруднительным получение правдивых сведений из надежных источников. Не имелось развитой коммуникативной сети, обслуживавшей СМИ, как сегодня, в XXI веке. Следовательно, информация, почерпнутая из периодики подобного рода, требует тщательной проверки по другим источникам.

Своеобразным источником для написания монографии послужили материалы научных конференций³²³. В связи с финансовыми затруднениями, которые испытывала российская наука в 1990-е гг., всевозможные научные форумы стали проводиться значительно реже, чем в советское время. Поэтому нельзя не отметить энтузиазм и организаторские способности крупного питерского ученого профессора Сергея Николаевича Полторака, реализовавшего, в том числе, личный проект издания материалов Всероссийских заочных научных конференций. В такой форме ученый дал возможность для самореализации историков. В интересах монографии почерпнуты из вышеупомянутых научных форумов небезынтересные материалы как непосредственного, так и опосредованного характера³²⁴. Вторым удачным реализованным личным проектом ученого-энтузиаста явилось создание Международной ассоциации исторической психологии — отделения Санкт-Петербургской Ассоциации философов Российского философского общества. Результаты работы данной общественно-научной организации материализовались и в изданных материалах международных и российских научных конференций по исторической психологии³²⁵. Они тоже дали «источниковую пищу» для монографии.

Общее представление о предмете исследования монографии дают учебные издания³²⁶. Неординарные оценки, суждения почерпнуты нами из двух учебных пособий, изданных в конце XX в. Речь идет об уникальном учебном пособии Л.И.Семенниковой «Россия в мировом сообществе цивилизаций» и коллективном труде Ш.М. Мунчаева и В.М. Устинова. «Политическая история России. От становления самодержавия до падения Советской власти»³²⁷. Первый автор строит выводы с позиций цивилизационного подхода, а вторые — преимущественно с позиций формационного подхода. Отсюда и серьезные разночтения. Думается, в условиях плюрализма мнений все они заслуживают внимания. Нельзя не отметить, что отдельные суждения и оценки Мунчаева и Устинова, имеющие отношение к теме монографии, излишне категоричны. Оригинальное учебное пособие вышло в свет в 2004 г. в издательстве «Высшая школа»³²⁸. В него включены важнейшие документы по истории России XX в. Есть и те, что представляют интерес для анализа темы настоящей монографии. В частности, здесь опубликовано теперь получившее печальную широкую известность постановление СНК о красном терроре³²⁹. Характерно, что вышедшие в свет в начале 90-х гг. XX в. учебные издания в свете приращения новизны к проблематике, раскрытой в монографии, сегодня устарели. Это относится, например, к учебнику «Наше Отечество», изданному в 1991 г. в Российском государственном гуманитарном университете³³⁰. Книга состоит из отдельных очерков, каждый из которых достаточно самостоятелен. Авторы не пошли традиционным путем для коллективных работ — унификации изложения материала. В разделах учебника поэтому имеются некоторые различия, есть также ряд проблем, вызывающих дискуссию. Однако сами авторы в то время посчитали издание более чем первым шагом по пути написания действительно нового учебника. Если учесть, что он вышел в свет в 1991 г., то с такой постановкой вопроса, для того времени, можно согласиться. Но сегодня многие позиции анализируемого труда уточнены в историографии. Собственно говоря, это естественный ход событий.

Разумеется, источниковой базой исследования стала обширная научно-справочная литература³³¹. Так, незаменимым научно-справочным источником для исследования рассматриваемой темы, выяснения динамики и размаха воспитательной работы (в том числе и в сфере политического воспитания военнослужащих) является подготовленный аппара­том статистической части Политуправления РККА альбом диаграмм. Он включает обобщенные данные о различных сторонах жизни Красной армии за первое десятиле­тие ее существования³³². Именно в научно-справочных изданиях сосредоточена, в том числе, и статистика, столь необходимая историку. А статистические документы, как известно, — наиболее сложный вид источников. Как тут не вспомнить изречение крупного английского политического деятеля Б. Дизраэли: «Есть три способа обманывать людей: уклончивый ответ, прямая ложь и статистика»³³³. Необходимо подчеркнуть то, что некоторые научно-справочные издания стали раритетами³³⁴.

К источникам исследования также относятся монографии, книги, очерки, статьи, диссертационные исследования, где уже введены в научный оборот некоторые данные, представляющие интерес для анализа рассматриваемой темы.

Нельзя открещиваться и от такого источника, как художественная литература. Правда, источниковеды давно утвердили в мире служителей музы Клио довольно осторожное отношение к художественной литературе при оценке степени ее достоверности³³⁵. И вряд ли стоит ломать копья, доказывая обратное. В то же время, никто не отрицает значимости художественной литературы. Подчеркнем, в любом художественном произведении ярко выражены психологические аспекты, ибо подобно тому, как невозможно получить мед, когда улей пуст, так и невозможно написать художественное сочинение, не заселив его людьми. И не просто людьми, а личностями. Определяя степень достоверности художественной литературы о Гражданской войне, полагаем, что можно исходить из следующих положений:

1. Нужно разобраться, сколько прошло времени с момента написания труда. Чем дальше временная дистанция, тем меньше эмоциональный шлейф, мешающий объективности в изображении героев. В то же время, человеческая память имеет свойство забывать.

2. Требуется учитывать творческую масштабность фигуры автора в тесном диалектическом единстве с личной степенью причастности к Гражданской войне (участник или очевидец), а также его статуса в стане противоборствующих сторон. Вряд ли правомочно ставить в один ряд И. Бабеля («Конармия»), Д.Фурманова («Чапаев»), А. Толстого («Хождение по мукам»), А. Веселого («Россия, кровью умытая»), Р. Гуля («Ледяной поход»), М. Шолохова («Тихий Дон»), А. Куприна («Купол св. Исаакия Далматского»), А. Серафимовича («Железный поток»), К. Тренева («Любовь Яровая»), Н. Островского («Как закалялась сталь). А. Деникина («Офицеры»).

3. Необходимо уяснить, к кому принадлежит автор — к победителям или побежденным. В первом случае — налет эйфории, серьезно притупляющий самокритичность. Во втором — горечь поражения, породившая озлобление, что является плохим подспорьем к достижению исторической достоверности.

4. Немаловажно, где написано произведение — в Советской России (СССР) или в белой эмиграции.

В первом случае — исключительно жесткий идеологический пресс, все больше набиравший мощь примерно со второй половины 1920-х гг., когда была развернута атака на имевшуюся еще пока относительную творческую свободу, увенчавшуюся победой сталинских мастеров мифологем во славу культа личности. Причем, идеологический пресс сопровождался не только цензурными рогатками, но и физическим уничтожением тех, кто писал (например, И. Бабель, А. Веселый). Во втором случае — психологический дискомфорт, порожденный потерей Отечества, серьезно искажавший достоверность в толковании событий, фактов, исторических персоналий.

Изложенные положения — своего рода звенья общего дополнительного методологического подхода (общепринятых источниковедческих теоретико-методологических подходов никто не отменял) к оценке достоверности художественного произведения как собственно исторического источника.

Специфическим источником для монографического исследования стали информационные ресурсы Интернета³³⁶. Однако к ним следует относиться осторожно, так как многие данные, имеющиеся в электронных ресурсах интернет-сайтов, посвященных истории Гражданской войны и истории Красной армии в межвоенный период, требуют дополнительной экспертизы на достоверность.

***

В большом массиве литературы, защищенных диссертаций в советской историографии имеется немало трудов, в которых есть солидный запас академической прочности, особенно ощущается строгая обусловленность раскрытия предмета исследования официальными идеологическими установками правившей в Советском государстве компартии. Четко просматривается тенденция рассматривать вопросы укрепления морального духа РККА в тесном диалектическом единстве с проблемами политического, патриотического воинского, нравственного воспитания личного состава РККА. Причем, особенное внимание уделяется сопряжению нашей темы с проблемами воинской дисциплины и правопорядка, что выглядит закономерным.

В постсоветской историографии тема, указанная выше, анализируется с новых подходов, на принципиально новой источниковой базе, созданной посредством рассекречивания огромного пласта архивных документов. Правда, в 1990-е гг. интерес к истории Красной армии в годы Гражданской войны ушел несколько на второй план, так как в число приоритетов исследователей попала история Белого движения. Но в начале XXI в. данный перекос стал мене заметен.

В зарубежной историографии рассматриваемая тема получила лишь фрагментарное, краткое освещений.

Давая обобщенную характеристику степени научной разработанности проблемы, подчеркнем следующее обстоятельство: несмотря на то, что отдельные аспекты темы затрагивались отечественными и зарубежными авторами, историография на современном этапе развития не располагает специальным трудом, где бы раскрывался исторический опыт укрепления морального духа РККА в хронологических рамках, указанных выше.

Монография базируется на разнообразной источниковой базе, в состав которой вошли, в первую очередь архивные и опубликованные документы и материалы, произведения видных государственных, политических, партийных, военных, научных, государственных и общественных деятелей, мемуарная литература, периодические, научно-исследовательские, учебные и научно-справочные издания.

Особенность источниковой базы — наличие большого количества документов, которые были в советский период засекреченными.

Не будет преувеличением сказать, что архивный массив документов и материалов по проблеме монографии представляет предмет самостоятельного исторического исследования, а также соответствующей археографической обработки.

Глава III.

«УМИРАЮ, НО ВЕРЮ, НАШЕ СОЛНЦЕ ВЗОЙДЕТ»…

Моральный дух Красной армии в годы Гражданской войны и в период перевода РККА на мирное положение: партийно-государственное видение концептуальных основ, организационная структура деятельности и нормативно-правовое обеспечение ее функционирования

Предварительные замечания. — Создание Красной армии. Разработка В.И. Лениным концепции морального духа Красной армии. — Взгляды Л.Д. Троцкого, И.В. Сталина на проблему морального духа Красной армии в годы Гражданской войны. — Дальнейшая разработка концепции укрепления морального духа РККА в период перевода ее на мирное положение. — Организационная структура деятельности по укреплению морального духа. — Нормативно-правовое обеспечение функционирования рассматриваемой организационной структуры

Во всякой войне победа, в конечном счете, обусловливается состоянием духа тех масс, которые на поле брани проливают свою кровь.

В.И. Ленин