§ 2. Влияние религиозного окружения на творчество художника

Если честь называться родиной Модильяни оспаривали Италия и Франция, а в отношении Пикассо такое соперничество возникло между Францией и Испанией, то в ситуации Шагала все обстояло совсем по-другому: Европа и, в частности, Франция, считали его русским художником, в то время как советское государство относило его к французской живописи. Евреи также не выражали особого желания признать художника своим: к примеру, в книге Даймонта «Евреи, Бог и история» говорится, что у евреев нет своего национального художника, а в авторской сноске Шагал назван в числе представителей Парижской школы живописи.²⁴ Подобные разногласия обусловлены фактами биографии художника. Сам Шагал считал себя русским художником, правда, однажды в письме он написал: «Не будь я евреем, я не был бы художником»²⁵.

По словам А. Каменского, Шагал был «индивидуальностью, не поддающейся привычным меркам»²⁶. Он, несомненно, очень многое впитал из живописи европейского и русского авангарда, но, тем не менее, оставался художником, обособленным от всех художественных направлений своего времени. Свой стиль он называл «варварской экспрессией», искусство понимал, как «выражение состояния души»²⁷. В то время как фовисты в своих образах спрессовывали время в одно мгновение, Шагал отражал картину мира, развернутую во времени. Стремясь, как и кубисты, к созданию обобщенных образов, он, тем не менее, не лишал их предметности бытия. Когда его обвинили в отсутствии реализма, Шагал возразил: «Неправда, что мое искусство фантастично. Наоборот, я реалист»²⁸. Как писал о Шагале Сандрар Блез: «Он корову берет - и корову рисует»²⁹.

Шагал создает многоплановую реальность, которая, при всей своей материальности, сохраняет духовную первооснову. «Никто так не сблизил живопись с поэзией, как Шагал, - говорил живописец А.Г. Ромм, - ибо никто так смело до него не пользовался метафорой, гиперболой, метонимией, не олицетворял, нарушая законы земного притяжения, порывы человеческой души. Он создал свой язык, свою систему символов-знаков, свой мир о мире, о собственной биографии, о судьбе еврейства»³⁰.

В еврейском обществе живопись находилась под строгим религиозным запретом, поэтому если евреи и становились крупными живописцами, то лишь благодаря уходу от национальной еврейской культуры. Уникальность творческой ситуации Шагала в том, что, по мнению Беринского, он стал художником «не вне, а внутри национальной религиозной традиции, как бы преодолев изнутри ее иконоборчество»³¹, при этом сохранив связь с национальной культурой. Более того, преодолев традицию, художник не нарушил ее, но исполнил, в понимании Владимира Соловьева: «традиция - это вера в невидимое и одновременно желание, чтобы невидимое стало видимым, вера в дух, но только такой, который проникает во все материальное и пользуется материей как своей оболочкой и орудием».³² По этой причине Шагал призывает к тому, чтобы пропагандировать искусство «не как вещи вне нас, но как части нашей внутренней жизни»³³, которая воспринимаются им как «действительность, причем более, возможно, действительная, чем мир, который мы видим»³⁴.

Неизбежно опираясь на многовековой пластический опыт европейского искусства, он шел не от формы, а от содержания, и использовал стилистические приемы авангарда не столько в качестве художественного языка современности, сколько в качестве наиболее адекватного средства выражения национального духа. В разные периоды своего творческого пути представая, по словам искусствоведа Зивы Амишай-Майзельс, «еврейским, русским, французским или космополитическим мастером»³⁵, он все же сохранил глубинную национальную ментальность.

Важность литературной и религиозно-мистической составляющей при анализе образного ряда и иконографии шагаловских работ отмечают К. Ичин³⁶, М. Бессонова³⁷, М. Либина³⁸. В искусствоведческой литературе отмечаются такие отличительные черты еврейского искусства, как символичность цвета, мистицизм, метафоричность (Г. Глембоцкая³⁹ и А. Каменский⁴⁰).

Но зачастую особенности живописи Шагала представлены вне контекста мировоззрения еврейской культуры, а его образная манера рассматривается как проявление самобытности художника, без учета национальных аспектов его творчества.

К сожалению, такой подход в понимании еврейского искусства оставался свойственным отечественному искусствоведению на протяжении долгих лет. Традиционное искусствознание в основном анализирует индивидуальность художника, его круг, при этом значительно меньшее внимание уделяется особенностям его национального менталитета и социального исключения.

Тем не менее, как подчеркивает И.В. Земцова, еврейскую художественную культуру невозможно рассматривать с позиции европейского мировосприятия. Понимание художественной образности еврейской культуры достигается лишь посредством анализа мистико-символического языка, лежащего в ее основе. Именно особенности образного языка определяют специфику цветовых решений, выбор тематики, и эмоциональный строй произведений еврейских художников⁴¹.

Искусство тесно связано с религией. Как известно, культура родилась из культа, имеет религиозные основы и полна религиозной символики⁴². В культе встречаются временное и вечное, дольнее и горнее, имманентное и трансцендентное, именно поэтому он стал источником культуры.

Даже в таком антирелигиозном обществе, как советское, прослеживаются черты культа (воспринятая как религия коммунистическая доктрина, наличие имеющего абсолютную достоверность догмата и т.д.)⁴³.

К.Г. Юнг подчеркивает, что в какой бы сфере человек ни абсолютизировался, везде проявляется его религия⁴⁴. Религия затрагивает самые глубины человеческой личности, именно поэтому принуждения отказаться от своих религиозных убеждений или пренебречь ими столь мучительны для верующего.

По определению И.Н. Яблокова, религиозная культура представляет собой «совокупность имеющихся в религии способов и приемов осуществления бытия человека, которые реализуются в религиозной деятельности и представлены в ее продуктах, несущих религиозные значения и смыслы»⁴⁵.

Мистическое сознание характеризуется чувственной наглядностью, созданными воображением образами, соединением адекватного действительности содержания с иллюзиями, верой, символичностью, диалогичностью, а также сильной эмоциональной насыщенностью. Характерно, что именно эти черты отличают живопись Марка Шагала, анализируемую в данном исследовании.

Для религиозного сознания существенны смыслообразы, представляющие собой переходную форму от представления к понятию. Формирование смысла происходит под воздействием той макро- и микросреды, в условиях которой развивается личность. Именно из данной среды индивид получает общественные значения, транслируемые в конкретизированном виде, через призму сложившегося в указанной среде опыта освоения данных значений⁴⁶.

Собственное «Я» как своего рода внутреннее откровение переживается личностью с раннего детства. Эстетическое окружение ребенка определяет его дальнейшую предрасположенность к художественной деятельности. Отличительные черты мироощущения влияют на становление мировосприятия и в дальнейшем формируют мировоззрение - философское осмысление реальности⁴⁷.

Чувственно наглядные образы глубоко отпечатываются в памяти, сохраняясь в бессознательном и всплывая в сознании по законам ассоциации. П.П. Гайденко пишет по этому поводу: «Чтобы понять сущность художественного творчества, нужно направить свой взор на то бытие, которое раскрылось художнику и позволило дать себе устойчивый облик»⁴⁸. «Бытие» в данном случае понимается как характерное для каждой личности ощущение жизни и окружающая его конкретная действительность.

Изначальное мировосприятие также определяет специфику творческого мышления. Преломляясь через внутреннее зрение художника, факты реальности определяют содержание и задачи творчества.

И.В. Земцова в своем исследовании отмечает, что еврейское искусство предстает специфическим, замкнутым художественным и образным строем, созданным на основе мистических, литературных и религиозных представлений посредством символических образов, устоявшихся в еврейской культуре⁴⁹.

Это объясняется тем, что еврейская художественная школа формировалась под значительным влиянием религии на образ жизни и мышление выходцев из еврейской среды. Именно мир еврейского местечка стал той почвой, которая питала зарождающуюся самостоятельную пластическую традицию. Все это сформировало у еврейских художников устойчивый образный ряд и предопределило их приверженность специфической тематике. Таким образом, все вышесказанное обуславливает важность понимания роли национальной религии в формировании творческого сознания художника.

На настоящий момент актуален вопрос о том, что именно в творчестве Шагала, несмотря на очевидное влияние русской и французской живописной традиции, дает основание считать его еврейским художником. Данный вопрос включает множество различных аспектов: тематика картин мастера, связанная с жизнью еврейского местечка; связь творчества Шагала со словом, что естественно для народа с фактически несформировавшейся изобразительной традицией, но с издревле развитой культурой слова; знаковость и символическая многослойность образов; свойственное еврейской ментальности обостренное восприятие времени как потока, в котором прошлое, настоящее и будущее взаимосвязаны и обратимы, и который постоянно устремляется за свои пределы, как летящие часы из родительского дома на одной из картин; отождествление мира с огнем и светом⁵⁰. Множество произведений Шагала буквально переводят на изобразительный язык еврейские идиомы. Этот вопрос рассматривает в своем исследовании «Еврейские аллюзии Марка Шагала» Амиштай-Майзельс. Можно выделить и множество иных аспектов, но мы остановимся лишь на одном, актуальном для настоящего исследования - это связь творчества Шагала с хасидизмом.

Известно, что семья Шагала принадлежала к хасидской общине. Отец художника был очень набожным человеком. И хотя в зрелом возрасте сам Марк Шагал не был религиозен, религиозные впечатления детства составили основу не только многих его зрительных образов, но и самого мировосприятия мастера.

Его детство началось в чувстве единения и любви ко всем жителям обедневшего еврейского местечка: родным, поднимавшимся к небесам над болезнями, непосильной работой и нищетой. Закат солнца в пятницу освещал начало Шаббат, когда зажигали свечи, дядя-мясник надевал талес, молился и играл на скрипке «Песнь раввина».

Картины художника полны детских впечатлений: кривые улочки провинциального Витебска, маленькие дощатые домики, покосившиеся заборы, окошки, - все приобретает особую, сакральную значимость. Как никакой другой живописец, Шагал умеет воссоздать на своих полотнах «гений места» - субстанцию тонкую, загадочную и отнюдь не материальную. На этой убогой земле люди так далеки от Создателя, но вместе с тем, и столь близки к Нему. Эта близость к Творцу особенно трепетна в день суда и искупления Йом-Кипур, «когда свечи устремляются к небу, а небо - к земле»⁵¹.

Религиозная практика хасидской общины, к которой принадлежала его семья, стала источником детских ярких впечатлений мастера, которые он впоследствии и старался передать в своем творчестве изобразительными средствами, а хасидские притчи не только своим глубоким содержанием, но содержащимся в них юмором, иронией и богатой поэтической образностью оказали особое влияние на формирование его зрительных образов. Испытав множество влияний, он остался самим собой, и основополагающим принципом его индивидуальной «программы», идущим от еврейской национальной традиции, стала всеохватывающая религиозность, понимаемая в широком смысле служения Богу и любви к Нему и пронизывающая все аспекты его творчества, включая материал, объект, преображающее действие и самого субъекта действия, т.е. автора⁵². В следующей главе мы рассмотрим более подробно основные черты хасидского мироощущения, нашедшие свое отражение в творчестве Марка Шагала.