Гендерные различия.
С другой стороны, в некоторых обстоятельствах наоборот необходимо полагаться на вербальную, а не на визуальную информацию. И вот почему. Проведя ряд исследований, Дафна Бугенталь и ее коллеги установили, что дети по-разному реагируют на одинаковые сообщения мужчин и женщин, когда те таким образом комбинируют средства коммуникации, что вербальная информация противоречит визуальной. В ходе эксперимента детей просили проинтерпретировать ситуацию, в которой либо мужчина, либо женщина высказывали угрозы, но при этом улыбались. Когда к ним обращался мужчина, то дети игнорировали его грозные слова, воспринимая их как шутку, и больше доверяли его улыбке. И наоборот. Когда к ним обращалась женщина, то дети предпочитали верить ее словам и не обращали внимания на улыбку, воспринимая ее как фальшивую(Bugental D. at all., 1971).
В ходе дальнейших исследований выяснилось, что навыки различного реагирования на противоречивое сочетание вербальной и визуальной информации у мужчин и женщин дети приобретали в своих семьях. Они привыкли к тому, что матери говорят им неприятные вещи, как правило, с улыбкой на лице, так, словно сообщают что-то хорошее. Отцы же более последовательны и менее коварны: они улыбаются, говоря приятное, и хмурятся, сообщая о неприятных вещах. В результате, дети, общаясь с матерью, учатся не обращать внимание на выражение ее лица, поскольку это ненадежный признак. Но зато к выражению отцовского лица они очень внимательны.
Поведение детей в исследовании Бугенталь и ее коллег указывает еще на одну особенность в коммуникационном процессе, а именно на гендерные различия при использовании, комбинировании и восприятии вербальной и визуальной информации.
Так, в исследованиях было установлено, что при наличии вербальной и визуальной информации женщины в большей мере, чем мужчины предпочитают руководствоваться принципом: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Иначе говоря, они больше доверяют визуальной информации (Атватер И., 1988).
Кроме того, мужчины и женщины, как правило, различным образом комбинируют межличностную дистанцию и визуальное взаимодействие. Мужчины, например, когда дистанция увеличивается, начинают чаще смотреть на собеседника. В поведении женщин этого не отмечается. И даже, когда межличностная дистанция превышает семь метров, женщины не увеличивают объем визуального взаимодействия.
И, наконец, гендерные различия в восприятии вербальной и визуальной информации отчетливо продемонстрировало исследование Линды Карли (Carli L., 1990). В ее эксперименте перед участниками (женщинами и мужчинами) с обращением выступала женщина. Причем манера ее выступления ясно сигнализировала о ее статусе. К одной группе испытуемых она обращалась как явно низкостатусное лицо. Это подчеркивалось вопросительными интонациями ее речи, вопросами, свидетельствующими о неуверенности, например: “Верно?”, “Не правда ли?”; выражениями, в которых чувствовалось сомнение: “Может быть...”, “Не знаю...” и т. д. Другая половина участников слышала то же самое обращение, но уже уверенное, напористое, без тени сомнения. Реакция мужчин и женщин на эти выступления заметно разнилась, несмотря на то, что, во-первых, в обоих случаях женщина говорила одно и то же, а во-вторых, в ее выступлении содержались такие утверждения, с которыми все участники эксперимента – как мужчины, так и женщины – были согласны, что выяснилось еще в ходе предварительной проверки.
Когда женщина говорила напористо, т. е. “по-мужски”, то мужчины воспринимали ее выступление отрицательно и не соглашались с ней. Но ее выступление им нравилось, и они с ней соглашались в том случае, когда она выступала “по-женски”, т. е. демонстрировала свой низкий статус. Противоположная реакция последовала от женщин, которые соглашались с выступавшей, когда она говорила “по-мужски”. И, наоборот, не соглашались с ней, когда она демонстрировала свой низкий статус, т. е. выступала “по-женски”. Оценка слушателями (мужчинами и женщинами) обаяния, правдивости, искренности выступавшей женщины находилась в полном соответствии с указанными различиями в восприятии статуса оратора и убедительности обращения.
Важность вопроса о приоритетной значимости, влиянии, достоверности и контролируемости тех или иных средств коммуникации, когда они комбинируются в различных сочетаниях, обусловлена не столько теоретическим, сколько практическим интересом. Каждый из нас хочет жить в надежном, предсказуемом мире. Такое возможно лишь в том случае, когда люди получают правдивую, достоверную информацию. Ведь обман и ложь делают нашу жизнь непредсказуемой, тревожной, полной опасностей. Но обман и ложь, к сожалению или к счастью (на этот счет высказываются разные мнения), являются вечной составляющей всех социальных взаимодействий людей. Словом, ложь несет людям страдания, но и без нее они обойтись не могут. Поэтому следующей темой нашего обсуждения станет проблема лжи и нечестности в общении.
Один из наиболее известных исследователей психологии лжи Пол Экман предлагает: “Представьте себе, на что бы стала похожа жизнь, если бы все в совершенстве владели искусством лгать или если бы никто не умел обманывать” (Экман П., 1999). Сам он, обдумав эту ситуацию, приходит к выводу, что любая из названных альтернатив без одновременного существования другой сделала бы жизнь невыносимо тягостной. Наверное, это действительно так, но, вместе с тем, трудно вообразить такое общество, в котором бы ложь культивировалась и считалась добродетелью, а правда искоренялась бы и считалась пороком. Люди всегда стремились обезопасить себя от лжи и нечестности. Кстати, и сами исследования психологии лжи, в том числе и исследования Экмана, преследуют именно эту цель.
Ложь – явление социальное. Нечестными люди не рождаются, а становятся. И хотя всегда и во всех ее проявлениях – ложь как прямой обман, как умолчание, как полуправда и т. д. – считалась явлением постыдным и недостойным, нечестность, тем не менее, всегда имела и сейчас имеет повсеместное распространение в человеческих взаимоотношениях. Психологов, как, впрочем, и других людей, прежде всего интересуют возможности обнаружения лжи, признаки, которые выдают лжеца, отличая его от человека, говорящего правду. Зигмунд Фрейд, например, в начале века полагал, что для опытного, наблюдательного человека в этом отношении нет большой проблемы. Он, в частности, писал: “Когда я поставил своей задачей пролить свет на то, что люди скрывают, не посредством гипнотического принуждения, а лишь внимательно наблюдая за тем, что они сами говорят и показывают, я считал эту задачу более трудной, чем она оказалась в действительности. Тот, чьи губы молчат, выдает себя кончиками пальцев. Из всех пор просачивается предательство. И потому эта задача по осознанию наиболее скрытого в душе очень хорошо разрешима” (Фрейд З., 1998, с. 275-276).