Суверенитет, легитимность, признание нации высшей ценно­стью.

В современных работах (Н. И. Кожевниковой, Л. П. Рыбаковско-го, Е. П. Сигарева) публикуются результаты социологического иссле­дования и делается странный вывод: «Русские: этническая гомоген­ность», что вызывает чувство недоумения и улыбку. Где авторы иссле­дования нашли пять тысяч респондентов, среди которых обнаружены «чистые» этнические и «гомогенные» русские?! И этих «чистокровных» русских около 80 процентов от населения нашей страны?! Осмелюсь высказать очевидную, но неожиданную для некоторых социологов идею: в России сегодня нет ни единого этнического русского! Они дав­ным-давно (в XIII—XIV вв.) ассимилировались и исчезли, растворив­шись в славянских этносах.

Как утверждает статья 3 Конституции Российской Федерации, «но­сителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ». Подчеркнем, что в качестве носителя суверенитета назван не «русский народ», а «много­национальный». Это связано с размерами Российского государства, в которое входит не одна русская нация, а много наций. Здесь возникает большой вопрос о соотношении русской и российской идентичности. Которая из них сегодня с большим основанием претендует на статус национальной идентичности? Которая из них имеет большую легитим­ность, т. е. большие основания правоты?

В связи с этим возникает другой «каверзный вопрос», который автор задал своим коллегам на одной из научных конференций: «Какой вред нанес нашей культуре Александр Сергеевич Пушкин?» Слушатели-филологи с возмущением отреагировали: «Как вы смеете, на что вы ру­ку подымаете?! Ведь Пушкин — наша святыня, он создал нашу нацио­нальную культуру!» — «Вот именно, — ответил я, — но при этом, сам того не понимая, он разрушал наши этнические культурные традиции. Ведь кто он по этническому происхождению? Эфиоп или француз?!» В свое время в детстве, когда мне привелось впервые открыть сказку А. С. Пушкина «Руслан и Людмила», возник вопрос: «Почему славян­ский богатырь носит имя Руслан? Разве это русское имя?» Но Пушкин просто не обращал внимания на такие «мелочи», он их не очень чувст­вовал. Следом за этим возникает еще один вопрос: «А не возродить ли нам наши этнические культурные корни?» Мне возражают: «Во-первых, это уже невозможно, все потеряно, забыто; во-вторых, не приведет ли это к разрушению русской культуры, возврату к лаптям, кафтанам и зипу­нам?!» Думается, опасения здесь напрасны, поскольку не вместо рус­ской, а в дополнение к ней. А. Тойнби, вслед за Э. Дюркгеймом, сфор­мулировал важное требование взаимодополнительности двух законов в развитии цивилизации: интеграции и дифференциации, поэтому мы должны объективно реализующемуся закону глобализационной инте­грации противопоставить (дополнить) деятельность по дифференциа­ции, углублению нашего культурного разнообразия и богатства. При этом речь идет не о выдумывании искусственной этнической культуры, а о возрождении того, что еще сохранилось в глубинке.

В 2002 г. в Петрозаводском университете был создан ансамбль на­родной музыки «Купава». Коль скоро в Карелии существуют богатые традиции славянской музыкальной культуры Заонежья, предполагалось,что студенты-филологи будут изучать и исполнять эти народные песни. Но руководитель ансамбля, доцент Петрозаводской консерватории С. Ю. Николаева объяснила, что заонежская музыкальная культура очень сложна, там обнаруживается влияние карельских, вепсских, фин­ских музыкальных традиций на славянские, поэтому начинать с этого материала слишком трудно для не очень опытных исполнителей. Начать решили с музыкальной традиции Межозерья, что на юге Псковской об­ласти и на севере Смоленской. Там, вдали от крупных городов, во всей чистоте сохранились славянские музыкальные фольклорные традиции, которые можно изучать и исполнять.

Различие этнического и национального можно показать на таком образном примере. В воспоминаниях К. Г. Юнга приведен любопытный диалог с вождем индейского племени:

« "Смотри, — сказал Охвия Биано, — какими жестокими выглядят белые люди. У них тонкие губы, острые носы, их лица в глубоких мор­щинах, а глаза все время чего-то ищут. Чего они ищут? Белые всегда чего-то хотят, они всегда беспокойны и нетерпеливы. Мы не знаем, чего они хотят. Мы не понимаем их. Нам кажется, что они сумасшедшие".

Я спросил его, почему он считает всех белых сумасшедшими? "Они говорят, что думают головой", — ответил вождь. "Ну, разумеется! А чем же ты думаешь?" — удивился я. "Наши мысли рождаются здесь", — сказал Охвия, указывая на сердце»^x.

В метафоре «думать сердцем» заложен важный смысл. Когда чело­век прикасается к культуре своего этноса, слушает его музыку, то его душа, его сердце отзывается чувством сопереживания, ощущения, что это «свое». Когда же он воспринимает культуру своей нации, то он «ду­мает головой», его восприятие в меньшей степени затрагивает глубины его души и сердца.

В то же время, как справедливо пишет С. В. Лурье, русские люди всегда с особым уважением и трепетом относились к своему государст-ву^xi. Но это другое измерение культурной идентичности. Русский фило­соф К. Н. Леонтьев сравнивал государство с машиной и деревом: «Го­сударство есть, с одной стороны, как бы дерево, которое достигает сво­его полного роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоему таинст­венному, независящему от нас деспотическому повелению внутренней, вложенной в него идеи. С другой стороны, оно есть машина, и сделан­ная людьми полусознательно, и содержащая людей как части, как коле­са, рычаги, винты, атомы, и наконец, машина, вырабатывающая, обра­зующая людей. Человек в государстве есть в одно и то же время и меха­ник, и колеса, и винт, и продукт общественного организма».

Малой моделью такого «государства» был мир, деревенская сходка, на которой миряне решали все свои проблемы. Картину подобной сход­ки изображал писатель-народник C. М. Степняк-Кравчинский: «Что больше всего поражает тех, кто впервые присутствует на такой сход­ке, — это царящий там, как кажется, полнейший беспорядок. Председа­теля нет; обсуждение представляет собой сцену совершенного ералаша. После того как член общины, созвавший собрание, объяснил побудив­шие его к тому причины, все наперебой спешат высказать свое мнение, и некоторое время словесное состязание уподобляется всеобщей свалке в кулачном бою. Слово принадлежит тому, кто сумел привлечь к себе слушателей. Если он угодит им, крикунов быстро заставят замолчать. Если же он не говорит ничего дельного, никто не обращает на него внимания, и его прерывает первый же противник. Но когда обсуждается жгучий вопрос и атмосфера на сходке накаляется, все говорят разом и никто никого не слушает. Тогда миряне разбиваются на группы, и в ка­ждой из них вопрос обсуждается отдельно. Все выкрикивают свои до­воды во всю глотку; вопли и брань, оскорбления и насмешки сыплются со всех сторон, и поднимается невообразимый гам, при котором, каза­лось бы, никакого толку не получится.

Однако кажущийся хаос не имеет никакого значения. Это необхо­димое средство к достижению определенной цели. На наших сельских собраниях голосование неведомо; разногласия никогда не разрешаются большинством голосов. Всякий вопрос должен быть улажен единодуш­но. Поэтому общий разговор, как и групповые споры, продолжается до тех пор, пока не вносится предложение, примиряющее все стороны и получающее одобрение всего мира... Мир не навязывает меньшинству решений, с которыми оно не может согласиться. Каждый должен идти на уступки ради общего блага, ради спокойствия и благополучия общи­ны. Большинство слишком благородно, чтобы воспользоваться своим численным превосходством».

Представленная автором картина, конечно, идеализированная, здесь замечены позитивные черты общины (взаимопомощь, самоуправление, согласие), но остались не затронутыми негативные черты общины, ско­вывавшей, подавляющей инициативу из соображений «перестраховки».

Индивид вынужден был подчиняться «обществу». Негативные стороны «общины» поймет в начале ХХ в. А. Столыпин и попытается разрушить ее. Подчинение человека общине и государству — элементы восточного менталитета, который для русского национального духа являлся опре­деляющим.