Отставка

Тяжелые настали нынче времена,

Пришла тоскливая и грустная зима.

Течет уныло сквозь пустынны сердца своды

Безмолвною насмешкой над блаженною и летнею порой,

Над всеми «если бы» и «может быть»

И обещаньем глаз горящих да блеском бронзовых волос.

У всех ли так мужчин? Всегда ли так?

Когда возлюбленная покидает?

На волнах чувств, бывало, сердце

Взмывало ввысь и рассыпалось пеной,

Как вишни цвет, когда приходит май.

Теперь сухой огонь терзает горло,

Неспешна пытка одиночеством,

И горше тем воспоминанья о далеких днях.

У всех ли так мужчин?

Всегда ли так?

Когда возлюбленная покидает?

Иль лучше с хохотом напиться средь забывчивой толпы?

И потопить заливистый далекий смех

И взгляд, чья прелесть останавливает сердце?

Ведь нежен он и скоротечен, как туман,

Который после бурь разносит ветер.

Такого не забыть.

У всех ли так мужчин?

Всегда ли так?

Когда возлюбленная покидает?

Тот помнит, кто испытал расцвет любви ярчайших лилий,

Столь крепкой, что переживет мирские бури.

Когда достаточно касания рукой плеча.

Когда прильнут друг к другу губы и руки прижимаются к рукам,

Любовь пульсирует

В экстазе снежно‑белом, а затем – блаженный сон.

Как много помнить и как жизнь длинна.

У всех ли так мужчин?

Всегда ли так?

Когда возлюбленная покидает?

Тяжелые настали нынче времена,

Теперь в заиндевевшее окно стучится дождь.

Пустого кресла осмеянье вспыхнет там, где взгляды

Стремилися друг к другу,

Когда любовь пылала в то блаженное и канувшее в Лету время.

Грядет тяжелая зима.

Всё тщетно, все мечты ушли.

У всех ли так мужчин?

Всегда ли так?

Когда возлюбленная покидает?

Томпсона глубоко тронули эти строки, и он медленно и осторожно положил книгу на стол. От размышлений его заставил очнуться тихий шорох. Он обернулся и увидел высокую и молчаливую фигуру Каролидеса в стеганом белом шелковом халате. Одна рука грека лежала на ручке двери, ведущей в соседнюю комнату. Он скорбно смотрел на гостя. Томпсон отошел от стола:

– Прошу, простите меня. Я не имел права смотреть ваши книги. Я стучался и звал вас, перед тем как войти.

Каролидес грустно улыбнулся:

– Не извиняйтесь, мистер Томпсон. Я слышал вас.

Англичанин улыбнулся.

– Значит, эти книги предназначались для меня? – предположил он.

Каролидес пожал плечами.

– Возможно, – тихо проговорил он. – Как вам понравились стихи?

– Весьма любопытны, – отвечал гость. – Только…

– Возможно, вам некоторые формулировки показались туманными, а сравнения неуместными? Само собой, это перевод с греческого.

– Но о чем же оно? Стихотворение об отставке?

Каролидес подошел ближе.

– История из ее жизни, – просто сказал он. – Только здесь повествование ведется от имени рассказчика другого пола, мужчины. Она была замужем. Десять лет назад.

– И что случилось?

– Муж умер, – отрывисто бросил Каролидес. – Она несколько лет не могла прийти в себя. Мы стали больше путешествовать, я старался ее отвлечь. И вот она написала стихотворение от лица мужчины, оплакивающего свою погибшую возлюбленную.

– Понятно.

Какое‑то время они стояли молча, погрузившись в раздумья.

– Строки прекрасны, – неуклюже похвалил Томпсон, чувствуя, что плохо выразил свой восторг.

– Благодарю, мистер Томпсон. Я подумал, что лучше предупредить вас, так как заметил, что вы с ней стали больше чем друзьями. Конечно, прошло уже много лет. Но такое глубоко ранит, и я не хочу, чтобы ей опять было больно.

– Понимаю.

Каролидес подошел к Томпсону и положил руку ему на плечо, что уже стало привычным жестом:

– Вообще‑то, я собирался сказать, что Равенна хочет пригласить вас в один хороший маленький ресторанчик в городе. – Тут он взглянул на часы. – Скажем, через час? В вестибюле гостиницы?

7

Тихо и приятно играл цыганский оркестр, и кухня оказалась прекрасной. Только причудливое убранство показалось Томпсону несколько кричащим. Но он не вдавался в подробности относительно декора и еды, поскольку все его внимание полностью поглощала Равенна.

Она была одета в темное платье с глубоким декольте, шею украшал простой золотой кулон, и выглядела она сногсшибательно. Англичанин заметил, что каким‑то образом – быть может, с помощью косметики – она замаскировала татуировки, за что он был ей благодарен, ибо они и так находились в центре внимания.

– Вы прекрасно выглядите, – это все, что он сумел сказать, пока они ждали десерт.

И Томпсон не погрешил против истины. После переливания крови Равенна преобразилась. Глаза девушки блестели, щеки рдели, она вся светилась и казалась такой жизнерадостной. Меланхолия бесследно исчезла, она часто улыбалась, обнажая превосходные белоснежные зубы.

– Все благодаря вам, мистер Томпсон, – тихонько проговорила она.

Англичанин смущенно пожал плечами. Равенна снова улыбнулась:

– Теперь ваша кровь бежит в моих жилах. А в моей стране это многое значит.

Томпсон ощутил беспокойство. И не в первый раз.

– Это самое малое из того, чем я мог вам помочь, – пробормотал он. – Что бы случилось в противном случае?

– Ах! – Равенна длинным шипящим звуком втянула в себя воздух. – Об этом лучше не думать! – Она опустила взгляд на белоснежную скатерть. – Сегодня вы получите вознаграждение.

Томпсон снова почувствовал себя ужасно неловко и сделал вид, что ослышался. Он не имел большого опыта общения с женщинами и был настолько неискушен, что побоялся превратно истолковать слова Равенны.

– Я уже вознагражден вашим обществом.

Они закончили с десертом и пили кофе с коньяком, когда подошел почтительный и учтивый менеджер.

– Гости господина Каролидеса, – сказал он Томпсону, но при этом посмотрел на Равенну.

Англичанин удивился. Может, этот ресторан тоже принадлежит Каролидесу?

Они возвращались в «Магнолию» в большом автомобиле. Теплый средиземноморский воздух трепал темные волосы девушки. Молча поднялись наверх в лифте. Томпсон проводил Равенну до ее люкса под номером сорок шесть, который располагался рядом с отцовским.

– Зайдете выпить на ночь?

Пренебречь таким приглашением было бы неприлично. К тому же оно прозвучало скорее как приказ, нежели вопрос. Девушка уже открыла дверь и включила свет. Он вошел вслед за ней и обнаружил точную копию номера Каролидеса. Томпсон увидел фотографию в золоченой рамке – фотографию Равенны и молодого человека исключительной красоты, с точеными чертами лица и отливающими бронзой кудрями. Девушка перехватила его взгляд:

– Прошлое никогда не возвращается. Остается лишь рыдать и хлопать крыльями, отгоняя приближающуюся тьму.

Опустилась тягостная тишина, и Томпсон поспешно сказал:

– Это в вас говорит поэтическая натура.

Она улыбнулась:

– О да. Я слышала, вы читали мои стихи.

– Надеюсь, вы не против.

Девушка покачала головой.

– Я бы назвал ваш вкус эзотерическим, – развивал тему Томпсон. – Хиромантия, магия и прочее.

– Мне это кажется очень увлекательным. Могу я предложить вам бокал замечательного вина, которое мы пьем в особых случаях?

Томпсон согласился и присел на огромный диван в стиле рококо, который занимал треть длины комнаты. Девушка поднесла собеседнику хрустальный бокал с золотой каймой, и они выпили молча. В неясных видениях проходило время. Томпсон очнулся и обнаружил, что лежит на диване. Комната погрузилась во тьму, лишь бледный свет проникал сквозь жалюзи. Рядом с ним лежала обнаженная Равенна. Она помогла Томпсону раздеться, и они неистово занялись любовью. Казалось, они предавались страсти часами. Он вышел из номера девушки уже после трех утра. Разыскав свою комнату, Томпсон принял душ и упал на кровать. Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым.

8

На следующее утро англичанин рано спустился вниз, но Равенна его опередила. В пустом ресторане единственный официант, зевая, стоял у кофеварки в дальнем углу. Руки Равенны и Томпсона встретились под столом.

– Как спалось?

Англичанин рассмеялся.

– Урывками, – признался он. – Надеюсь, мы не разбудили вашего отца в соседнем люксе?

Девушка удивленно вскинула брови:

– Разве вы не помните, что я говорила вам на плоту? Его бы рассмешили эти ваши слова.

Томпсон был озадачен:

– Я вас не понимаю.

Равенна искоса взглянула на него:

– Он мне не отец, а муж.

– Муж?!

Англичанин почувствовал, как накатила тошнотворная помпа ужаса. Казалось, что его предали. Словно загнанный в угол зверь, он огляделся вокруг. Равенна положила свою прохладную ладонь ему на руку, словно утешая расстроенною ребенка.

– Я так надеялся… – порывисто вскричал он.

– Не стоит отказываться от надежд, – тихо проговорила Равенна.

Томпсон уже было вскочил на ноги, но, заметив удивленный взгляд официанта из дальнего конца зала, торопливо опустился на место.

– Что мне ему сказать? – горько спросил он. – Это предательство…

Она вновь рассмеялась:

– Вы не поняли нас. Мы с ним не относимся друг к другу как к собственности.

– Что вы имеете в виду?

– Именно то, что вы слышали.

На стол упала тень, и за спиной англичанина возникла высокая фигура Каролидеса. Он мягко толкнул Томпсона на стул. Сел напротив. И впился в него своим гипнотическим взглядом.

– Позвольте вам объяснить, мистер Томпсон. Ради спасения Равенны нам нужна была ваша помощь. Скажем, мы так условились. Да, мы обманули вас, но ради хорошего дела. Это ничего не меняет и на наши отношения не влияет.

Томпсона обуял гнев:

– Как вы могли потворствовать супружеской неверности!

Равенна умоляюще смотрела на него, но англичанин не обратил на это никакого внимания.

– Послушайте, – сказал Каролидес таким тихим, монотонным голосом, что Томпсон даже затих. – В соответствии с нашей философией агапе женщин нельзя рассматривать как собственность, которую можно купить или продать. Полагаю, смысл стародавней нравственности и верности давно канул в Лету. Мы с Равенной живем гражданским браком. Красавицы должны одаривать очарованием встречных, коль скоро это не вредит окружающим. Так что не берите в голову.

Томпсон был глубоко оскорблен, хотел возмутиться, но властный пристальный взгляд Каролидеса пригвоздил его к месту, и англичанин промолчал. Грек продолжал еще тише:

– Не надо так отчаиваться, дорогой мой мистер Томпсон. Для нас это не имеет значения. Женщины – не просто имущество, как считается в англосаксонском обществе. Они обладают разумом и телом, которое принадлежит им одним. Прекрасная дама должна делиться обаянием с другими и радовать их.

Томпсон заметил, что его салфетка упала на пол. Он наклонился за ней, чтобы скрыть замешательство и гнев. Поднимаясь, он увидел пятнышко на внутренней стороне манжета белого пиджака Каролидеса.

– У вас там кровавое пятно, – пробормотал он.

Грек небрежно взглянул на манжет.

– Да, верно, – неловко проговорил он. – Я порезался, когда брился.

Он окунул в стакан с водой носовой платок и попытался стереть пятно. От Томпсона не укрылся странный взгляд, которым обменялись муж с женой.

Как ни в чем не бывало Каролидес продолжал:

– Такой красотой необходимо делиться, не правда ли? Нельзя ее прятать ради эгоистичного удовольствия одного мужчины. Давайте останемся друзьями. – И он добродушно улыбнулся Равенне. – Со временем вы согласитесь с нами… А теперь будем завтракать.

Но потрясенный до глубины души и снедаемый отвращением, Томпсон бросился от них прочь. Его мучения были неописуемы: мозг пожирал огонь, воспаленное воображение бередили хаотичные мысли, и он, будто пьяный, брел по Корнишу, не зная и нимало не заботясь о том, куда идет. Лишь рев клаксонов предостерегал его об опасности. Он перебежал через дорогу, оказался на променаде и отыскал пляж.

Там и застали его сумерки. Невидящими глазами он уставился на море, чьи воды сделались холодными и серыми. Там после долгих поисков и нашли его Равенна и Каролидес, присели рядом. Когда стемнело, они перенесли его бесчувственное тело на заднее сиденье автомобиля. Грек помчался в клинику профессора Когана, а Равенна держала на коленях голову своего возлюбленного. Под колесами потрескивали проносящиеся мили.

Томпсон очнулся на белой кровати, рядом стояла металлическая каталка, а с потолка бил яркий свет. Перед ним не ясно маячили встревоженные лица Каролидеса и Равенны Он ничего не помнил о том, что с ним произошло в течение последних часов. Мысли путались, словно вызванные галлюцинациями сны, пестрящие бессмысленными видениями. Когда он был студентом медицинского университета, то читал в учебнике о муравьях, которые доят тлей как коров. На миг обретя сознание, он понял, что был для Равенны именно такой тлей. И что‑то невнятно пробормотал перед тем, как впасть в забытье. Когда он снова пришел в себя, увидел очень серьезного профессора Когана, который тихим настойчивым голосом разговаривал с Каролидесом.

– Он умирает, – говорил профессор. – Я не могу понять причину. В нем почти не осталось крови. Как вам известно, у него такая редкая группа, что мы не можем сделать переливание.

Он в отчаянии покачал головой. Равенна выглядела блистательно. Томпсон подумал, что она еще никогда не казалась ему столь прекрасной и желанной. Сознание его угасало, но он видел, как Равенна и Каролидес улыбаются, провожая его переход в вечную жизнь.