§2. Наивный крестьянский монархизм.

В советской исторической науке эта черта русского национального характера в применении к социально-политическим взглядам народных «низов» получила наименование «наивного крестьянского монархизма» - веры в то, что царская власть противостоит социальной несправедливости, что «истинный» царь должен защищать крестьян от притеснений чиновников и дворян. Собственно говоря, на наш взгляд, «наивный крестьянский монархизм» – понятие относительное, поскольку оно базируется на действительно имевшей место независимости самодержавия от «бояр и чиновников», а монарх в любом случае был обязан заботиться о благе для каждого своего подданного. Иногда в исследовательской литературе можно встретить мнение о неудачности общепринятого определения крестьянского монархизма как наивного. К сожалению, на сегодняшний день нет другого более точного определения, позволяющего различать монархизм крестьянства, его монархические иллюзии, и «официальный», идеологизированный монархизм господствующего класса и самодержавной власти. Кроме того, коренное различие между крестьянским и дворянским монархизмом необходимо учитывать хотя бы потому, что лозунги наивного крестьянского монархизма включены в идеологические системы, провозглашающие и оправдывающие отмену либо резкое сокращение феодальной ренты, и ликвидацию крепостного права, и физическое истребление дворян, и даже вооруженную борьбу с царскими войсками.²⁵ Думается, что крестьянский монархизм имел острую антифеодальную окраску во многом потому, что крестьяне были не в силах понять реальную социальную суть абсолютистского государства. Кроме того, следует отметить, что наивный крестьянский монархизм носил явный патерналистический характер.

Как нам кажется, в XVIII веке само российское государство в значительной степени держалось на личностном статусе монарха. При этом сам монарх не может знать, каков на самом деле его реальный статус в народном сознании и на что он может рассчитывать в критический момент. В то же время этот личностный статус монарха весьма четко обозначен в народных представлениях о власти.

Как бы ни хотелось царю соответствовать «народному» идеалу «милостивого» царя, у него ничего не выйдет, хотя бы по той причине, что в любом случае он, даже проводя «милостивую» политику, будет исходить из своих личных, а не народных убеждений. Тем не менее, личностный статус царя изначально (по крайней мере, со времен Ивана III) предполагается очень высоким. Царь оказывается искусственно и по собственной воле отдален от народа ритуалами и прочей атрибутикой, то есть его роль «отца родного» народу к XVIII столетию становится весьма условной и держится только в силу традиционных консервативных представлений народа о власти. Впрочем, это традиционное рабство царю, олицетворявшему в народных представлениях носителя высшей Правды, не есть, собственно, рабство, но отдача себя под власть справедливого отца – могущественного царя.²⁶

В исследовательской литературе неоднократно подчеркивается стойкость и живучесть этих сторон крестьянского политического сознания.

Наивный крестьянский монархизм отделял царя от сановников, бюрократии, помещиков и заводовладельцев, противопоставлял их друг другу и тем самым идеализировал образ монарха, полностью отождествляя интересы крестьянства с его интересами. В народном понимании «бояре и чиновники» блокировали благие царские намерения, разрушали прямые и обратные связи между государем и народом. К непосредственному начальству крестьяне относились с недоверием и в силу его недостаточной компетентности, своекорыстия, грубости и жестокости.

«Наивный крестьянский монархизм» прослеживается и в поисках «милостивых» царских указов, и в упорном стремлении добраться до верховной власти. Во многом это объясняется тем, что наивный крестьянский монархизм, вера в мнимые царские «милости» есть не что иное, чем оправдание и обоснование крестьянского сопротивления местным властям, феодалам, якобы искажающим истинную царскую волю. Народное сознание не способно расстаться с чисто феодальным средневековым представлением о справедливости и благости царя (т.е. признанием его надсоциальной и доброй силой). Поэтому оно ищет малейшую возможность приписать эти несчастья царскому окружению.²⁷

Атмосфера повсеместного административно-правового произвола порождала надежду на идеализированное вмешательство царя, которое и могло осуществляться в различных формах: «милостивого» указа за личной подписью государя, содействия личных (и самое главное – верных, справедливых) царских слуг, непосредственно участия монарха в разрешении конфликта.²⁸

Некоторые исследователи²⁹, явно придерживающиеся монархических убеждений, видят в наивном крестьянском монархизме подтверждение того, что самодержавие является внутренне необходимой, а не случайно образовавшейся формой государственной жизни российского народа, то есть что самодержавие жизненно необходимо и дорого народу. По их мнению, история показывает привязанность народа к самодержавию и отчужденность от всяких политических прав и народовластия, причем этот инстинкт религиозно-нравственного самосохранения противоположен инстинктам самосохранения политического, социального, формально юридического или экономического, характерных для европейцев.³⁰

Таким образом, становится понятно, что наивный крестьянский монархизм был характернейшей чертой крестьянского менталитета. Источник подобной ментальности коренится в положении крестьянства как общественного слоя, характере его производственной деятельности и сословной организации (сельской общины, клана и т.д.), неизбежности включения этой организации в более широкую общественную связь.³¹

Представления крестьянства о должном общественном порядке и царской власти раскрывает известное во многих традиционных обществах, но ярко проявившееся на Руси самозванство. Этот феномен четко фиксирует, с одной стороны, признание крестьянством законности царской власти и ее управленческих прерогатив, а с другой стороны – убежденность в своем праве менять «плохого» правителя, не справившегося со своими обязанностями, не защитившего народ от насилия и зла.³²

Наивный крестьянский монархизм и порождаемые им социально-утопические представления, несомненно, находились в круге традиционных социально-этических идей и совмещают религиозную и царистскую иллюзию, причем религиозный аспект явно тяготеет не к православно-ортодоксальной версии христианства, а к его народной версии, подхваченной и продолжаемой староверами.³³

Все эти аспекты крестьянского сознания находили свое отражение во всевозможных формах крестьянского антифеодального и антигосударственного протеста как в течение XVIII века, так и в последующем. Некоторые черты описанных воззрений на власть прослеживаются в представлениях социальных «низов» о государственном и административном устройстве современного российского государства и по сей день.³⁴

Прежде чем приступить к непосредственной характеристике крестьянских представлений о государственном и административном устройстве России XVIII века, выражавшихся во всевозможных формах антифеодального и антигосударственного протеста, хотелось бы отметить, что интенсивность идеологической борьбы сибирского крестьянства в XVIII веке была весьма значительной.

Расхождение действительности с идеалом порождало всевозможные легенды и слухи, что, в свою очередь, отражалось и в устном народном творчестве, и в лозунгах восстаний, и фиксировалось исследователями на основе источников, включающих архивные документы (челобитные, прошения, наказы, судебно-следственные документы), записи этнографического характера, посвященные дореволюционным элементам крестьянского мировоззрения, связанным с трудовой деятельностью, правосознанием, моралью и религиозным сознанием и так или иначе объясняющих противоречие.

Например, подобные взгляды приводят к активному функционированию в крестьянской среде фальшивых, но соответствующих крестьянскому идеалу «милостивых» указов, а так же распространению слухов о деятельности «милостивых» царей и царевичей, противостоящих официальной государственной идеологии. Эта наивная крестьянская вера в царей-«избавителей» приводит к поддержке крестьянами разных самозванцев, в выступлениях которых порой отчетливо звучат социальные мотивы. Наивный крестьянский монархизм сочетался с традиционным представлением о принадлежности всей земли государю: “земля божья и государева»

С наивным крестьянским монархизмом связана и особая, отличная от официальной, модель православия.

Несовпадение крестьянских взглядов на государственную власть с повседневной закрепостительной политикой государства нередко порождало социально-утопические легенды и слухи о «неистинности» царствующего монарха, пришествии Антихриста и тому подобные. Слухи о «милостивых» царских указах вызывали широкий социальный резонанс.

Завершая этот раздел и переходя к описанию некоторых аспектов формирования сибирского крестьянства, а также непосредственному анализу бытовавших в XVIII веке форм крестьянского антифеодального и антигосударственного протеста, следует так же отметить мнение о том, что наивный крестьянский монархизм порождал еще и политическую бесформенность крестьянского мировоззрения. Сплетение в крестьянском сознании трудовых и собственнических начал, обусловливали неспособность массы крестьян подняться выше примитивных уравнительных представлений. ³⁵