II. Основываясь на фабуле, составьте обвинительную речь.

Допрошенный на предварительном следствии Васильев А.М. пояснял, что 14 января 2012 г. после совместного употребления спиртных напитков и ссоры с женой, Васильевой С.Т., находясь в состоянии нервного возбуждения, поджег куртку жены, висевшую на дверце шкафа, бросил ее на пол и вышел в коридор покурить. Возвратившись, увидел, что огонь распространился на другие предметы, он пытался погасить пламя, однако его усилия не увенчались успехом. Предупредив жену о пожаре, он покинул дом. О том, что в доме были жена, падчерица, Семенова В.А., и теща, Петрова К.Т., он знал. Потерпевшая Васильева С.Т. пояснила, что 14 января 2012 г. после ссоры с мужем ушла в комнату и легла спать. Проснулась оттого, что стало трудно дышать. Увидев, что в доме пожар, она помогла дочери одеться и выскочить на улицу, пыталась разбудить и вытащить мать, но не смогла, и в одной кофточке и носках сама выскочила на улицу. Кроме того, она пояснила, что куртки, которая висела на дверце шкафа, в момент пожара не оказалось на месте, утверждала, что Васильев А.М. никого из них не будил и не предупреждал, что горит дом. Утром муж пришел в дом к знакомым, приютившим их с дочерью, и заявил, что он «построил дом, он его и сжег». Показания потерпевшей подтверждают показания Васильева А.М. в той части, что подожженная им куртка находилась на дверце шкафа. Из показаний свидетеля Васильевой С.А. установлено, что около 24 часов 14 января 2012 г. к ней пришел отец и сказал, что горит их дом, так как он поджег его. Когда они подошли к сгоревшему дому, отец заявил, что «он построил дом, он его и сжег». Свидетель Хасанова А.Г. пояснила, что семью Васильевых знает давно и не сомневается в том, что Васильев А.М. мог поджечь дом, так как он и ранее намеревался это сделать. При осмотре места происшествия установлено, что в результате пожара сгорела обшивка дома, оконные рамы, в комнате сгорел потолок, деревянные конструкции, повреждена мебель. В доме обнаружен обгоревший труп Петровой К.Т.

Вариант 10

I. Выполните анализ речи к.Ф. Хартулари по делу Марии Левенштейн.

Господа судьи и господа присяжные заседатели! Если только вы признаете за судом уголовным и его приговорами нравственно-педагогическое значение и не отрицаете того глубокого интереса, какой представляет собой настоящий процесс, затрагивающий одну из самых больных сторон нашего общественного организма, то, несомненно, должны будете отнестись к участи обвиняемой с тем особенным вниманием и осторожностью, которыми только и обусловливается справедливость человеческого суда вообще и вашего будущего приговора в особенности!

В 1865 году, в небольшой квартире бедного труженического семейства, состоявшего из престарелых мужа и жены и 19-летней дочери, поселился на правах квартиранта такой же бедный молодой человек, только что начинавший торговлю. Прошел год, окончившийся, наконец, известным насилием со стороны Линевича и появлением на свет первого незаконного ребенка. Таким образом, петля, искусно наброшенная на Марию Левенштейн маленьким Фаустом из апраксина рынка, была затянута и цель его – сделать из подсудимой только наложницу – достигнута. Положение обвиняемой сделалось безвыходным. Ей предстояли: или дальнейшее тайное, незаконное сожительство с Линевичем, с надеждой на брак, хотя бы в отдаленном будущем, или разрыв, с вечным позором и с незаконным ребенком на руках, без всяких средств к существованию.

На второй день пасхи 13 апреля 1881 г. опасно заболел ее ребенок, у изголовья которого подсудимая проводила целые дни и ночи, тогда как Линевич утром оставался в магазине, по вечерам уходил гулять, возвращался около полуночи и вообще безучастно относился к положению больного ребенка. Наконец, 28 апреля, за четыре дня до совершения преступления, когда никакие мольбы со стороны обвиняемой остаться при больном ребенке не могли удержать Линевича от намерения уйти из дому, у подсудимой явилось первое подозрение, что прогулки представлялись только предлогом для какого-нибудь свидания. Никем не замеченная, обвиняемая проследила Линевича и обнаружила, что он зашел по Гороховой улице в дом No 55, в котором проживала Михнева. С этой минуты обвиняемой объяснились все поступки Линевича и его полнейшее охлаждение к семье.

Поспешно спрятав револьвер в карман и накинув тальму, подсудимая отправилась в магазин Линевича за обещанным ответом, с твердою решимостью, если ответ не будет благоприятен, лишить себя жизни.

И что же! Как встретил ее Линевич: словами ли утешения и любви, которыми когда-то умел так искусно играть и очаровывать и которые одни могли успокоить несчастную женщину, или, по крайней мере, он старался убедить ее разумными доводами в неосновательности ее намерения? Нет! Саркастически отнесся он к положению несчастной, объявивши, что она может идти на все четыре стороны без детей, которых он оставляет при себе.

Как вышла подсудимая из магазина, она не помнит... Чаша страданий переполнилась; нужна была еще одна и последняя капля, чтобы окончательно лишить подсудимую, приниженную и подавленную горем, самообладания, и эту каплю суждено было влить Михневой.

При возвращении домой, чтобы в последний раз проститься с детьми и затем прекратить навсегда свое бесполезное существование, у обвиняемой, проходившей мимо дома, в котором проживала Михнева, блеснула последняя надежда. «Быть может, – думала она, – эта женщина так же увлечена Линевичем, как и я, и не знает о прижитых мною с ним детях, и после моих с нею объяснений прекратит всякую связь!» Но предположения и надежды обвиняемой были напрасны: Михнева встретила ее надменно и дальше передней не пустила, объявивши, что ставит себя слишком высоко и не желает, чтобы прислуга слышала их объяснения. На предложенный ей затем подсудимой вопросы: действительно ли она сошлась с ее мужем и любит ли его, Михнева ответила положительно, присовокупивши, что называть Линевича своим мужем Левенштейн не имеет никакого права, и, далее, что любит Линевича страстно и бескорыстно, не так, как она, Левенштейн.

Жажда мщения моментально вспыхнула в подсудимой и слилась с самим исполнением. Тут не было никакой предумышленности, в которой обвиняют Марию Левенштейн, это был один внезапный умысел, в котором намерение, решимость и исполнение почти совпали. Преступная мысль блеснула, была тотчас же усвоена и мгновенно осуществлена.

Отсутствие, таким образом, как нравственных, так и юридических оснований к признанию действий обвиняемой предумышленными станет для вас еще более очевидным, если вы примете в соображение те условия, наличность которых требуется и действующими законами для подобного рода квалификации каждого отдельного преступления.

Упомянутые условия, при которых всякое запрещаемое законом деяние выходит из сферы неосторожных и становится преднамеренным, заключается, с одной стороны, в доказанном умысле на это деяние, причем проявление такого умысла, согласно указаниям закона (статья 6–10 Уложения о наказаниях), может выразиться в письменных или словесных угрозах совершить известное преступление, а с другой – в сознательном желании или намерении достигнуть заранее определенных последствий, присущих задуманному преступлению, приисканием и приобретением средств, необходимых для совершения именно данного преступления.

Итак, господа присяжные заседатели, вам известны все обстоятельства дела, другими словами, вы ознакомились со средствами и целью защиты. Речь моя приходит к концу... Да позволено мне будет заключить ее вопросом: кого же вам приходится осуждать по настоящему делу, при условиях, только что мной описанных? Ту, которая из трех действующих лиц менее виновна и которую можно только упрекнуть в сильной и бескорыстной привязанности, в желании основать свою, хотя и незаконную, семью, свой домашний очаг, служить для детей, непризнаваемых законом, примером, одним словом – в желании всего того, что предписывается божескими и человеческими законами?! Но я глубоко убежден, что между вами не найдется ни одного человека, который после всего слышанного и виденного здесь на суде решился бы бросить камнем в подсудимую: «Она много любила и многое простится ей!».

И в самом деле, обвиняемая достаточно наказана за свое увлечение, будучи лишена одновременно чести, надежды, а следовательно, и будущности! Но при такой утрате всего, что уже для нее невозвратимо, я полагаю, она вправе ожидать от вас, присяжные заседатели, хотя бы того, что еще во власти вашей, а именно – возвращения отсюда к своим детям, которые еще нуждаются в ее попечении...