§3. Раннехристианская традиция

В деле толкования священных книг учителями христианства были иудейские толкователи. Поэтому раннехристианская экзегеза в основных своих чертах воспроизводит практиковавшийся иудеями разного толка подход к Писанию, основные моменты которого можно без труда опознать в первых христианских сочинениях, более того, в Новом Завете, авторами которого были те же иудеи. Например, особенности интерпретации Ветхого Завета в Новом показывают, что авторы последнего были знакомы с правилами миддот, разработанными раввинами, а эсхатологические и профетические мотивы новозаветных книг близят их с кумранскими экзегетическими трактатами. Наконец, мы находим в Новом Завете даже созательно проводимые аллегорические толкования, напоминающие иудейскую аллегорию и применяемые столь же осторожно и избирательно, как это практиковалось иудеями.

Помимо Нового Завета, есть еще несколько сочинений, которые дают представление о христианской экзегезе первых веков и позволяют определить направление, в котором она развивалась. Сюда нужно отнести сочинения апостольских мужей (послания Климента Римского и Варнавы, «Дидахэ», «Пастырь» Гермы), труды Иустина Мученика, Феофила Антиохийского и Иринея Лионского, первого христианского комментатора Ипполита Римского и, наконец, сочинения Климента Александрийского. Из них можно заметить, что в то время как типология оставалась общепризнанным и наиболее частым приемом христианской экзегезы, аллегория лишь постепенно начинала использоваться толкователями, и обращались они к ней нечасто, во всяком случае до тех пор, пока не стало заметным влияние александрийской школы (Филона, Аристобула, псевдо-Аристея). Вопрос о соотношении типологии и аллегории в раннехристианской экзегезе позволяет не только осветить генезис последней, но и набросать систему координат для оценки наследия того или иного толкователя. В случае Оригена такой подход весьма част⁷². При этом необязательно противопоставлять оба приема как совершенно разнородные, и христианская аллегория объясняется иногда как продукт развития типологии⁷³.

Тот и другой метод толкования получают следующее определение у Хансена: «Типология – интерпретация какого-либо события принадлежащего настоящему или недавнему прошлому, как исполнение (повторение) подобной ситуации, описанной или напророченной в Писании. Аллегория – интерпретация объекта, или лица, или группы объектов или лиц, как в действительности означающих некий объект или лицо более позднего времени, без попытки связать эти объекты или лица путем установления “подобных ситуаций”, им присущих»⁷⁴. Используя это различение в качестве путеводной нити, Хансен прикладывает его к анализу раннехристианской экзегезы находит, что специфика последней заключена в её приверженности типологии, тогда как аллегория присутствует в ней в двух видах, иудео-палестинском и иудео-эллинском, из которых первый сохраняет связь с «историей» и потому близок типологии⁷⁵, другой же есть следствие проникновения александрийских влияний (прежде всего, Филона) и является отклонением от нормы христианского толкования. В качестве источника этой нормы выступает Новый Завет, в котором Хансен отказывается находить хотя бы один пример александрийской аллегории, а наиболее значительные по аллегоричности места из посланий Павла считает в большей мере типологией. Но даже признавая некоторый элемент аллегории в Новом Завете, он относит его к палестинской, а не александрийской традиции, и считает, что хотя здесь и «снимается» буквальный смысл, однако он не переходит в духовный, спекулятивный, оставаясь или практическим предписанием, заповедью, или указанием на другое событие, историчность которого никогда не вызывает сомнений. Так, относительно знаменитой аллегории Павла, в которой библейское повествование о двух сынах Авраама считается прообразом двух Заветов, Хансен подмечает прежде всего тот факт, что для Павла не могло быть никаких сомнений в исторической реальности этого повествования, или когда Павел противопоставляет земной и небесный Иерусалим, под первым он опять-таки понимает исторический город, а не духовный символ. Все это свидетельствует, по мнению Хансена, что Павел мыслит, скорее, «типологически», а если и пользуется аллегорией, то всегда в палестинском ключе, что означает: исторический нарратив принимается весьма серьезно, аллегория выступает в помощь типологии.

Приблизительно то же Хансен находит в сочинениях апостольских мужей⁷⁶ и Иустина Мученика, тогда как у Феофила Антиохийского («К Автолику») впервые в христианской среде обнаруживается сознательное применение аллегории александрийского типа, когда в книге Бытия он ищет моральные и духовные положения. Эта тенденция усиливается у Ипполита Римского, применившего «психологическую» аллегорию и рассматривавшего слова Ветхого Завета как указание на ментальные процессы, что говорит о проникновении в христианскую аллегорезу влияния Филона. Наконец, сочинения Климента Александрийского и Оригена являются яркими примерами реализации александрийской аллегории.

Практически в том же ключе и приходя к таким же выводам оценивает оригеновскую экзегезу Нестерова, дополняя свой анализ детальным и порою очень тонким различением оттенков типологических и аллегорических толкований и преследуя ту же цель – показать преобладание у Оригена нехристианских по сути методов осмысления Писания.И для Хансена, и для Нестеровой критерием оценки выступает опять-таки понятие «истории», соотносимое прежде всего с буквальным смыслом текста.

У Оригена мы находим множество примеров использования типологии, однако было бы неверно говорить, что он испытал большое влияние со стороны предшествовавших ему христианских толкователей⁷⁷, скорее напротив, мы находим у него следы полемики с толкователями из среды необразованных христиан, с грубыми буквалистами, или «историками», как он их называет. Это не была какая-то школа мысли, и ничего похожего на систему взглядов у них нет. Основная черта их экзегетики – абсолютное доверие букве библейского текста. Не желая следовать маркионитам, они готовы были приписывать ветхозаветному Богу жестокость, но не различать Творца и Бога, а там, где буквальный смысл никак не проходил, предпочитали говорить о необъяснимости данного места. Основные их характеристики: вера в Бога-Творца (чаще всего в материальном и телесном аспекте), вера в воскрешение плоти, в Страшный Суд (угроза которого – основной мотив этической жизни), в исторического Иисуса, распятого, в силу демонов и в загробные наслаждения (плотские). Ориген обвиняет их в «иудаизировании», имея в виду, видимо, не просто их тягу к буквализму, но и то, что некоторые христиане умудряются сочетать веру в Христа и буквальное исполнение закона, т.е. являются иудеями по плоти, а не по духу. Они также скептически смотрят на идею реального присутствия Христа в Ветхом Завете.

Таковы в общих чертах некоторые из предшествовавших Оригену экзегетических традиций. Все они в той или иной мере присутствуют в его собственных трудах, иногда одобряемые им, иногда выступая предметом непримиримой критики. Ориген сумел сделать всю эту массу экзегетических подходов предметом своей рефлексии, так сказать, теоретизировать то, что до сих пор понималось лишь практически и представало в виде разрозненных экзегетических приемов. Между тем связь его собственной экзегезы с предшествующей традицией прослеживается не только в применении им тех же методов, но и в усвоении глубинных принципов, лежащих в их основании, и можно сказать, что основным мотивом его работы в этом направлении стала предельная разработка этих принципов, с тем чтобы в итоге получить единую теорию науки толкования. Комментарии Оригена на Писание – плод таковых усилий, и именно в них нам открывается специфика его собственного подхода.