Структурное измерение

Под структурным измерением понимается «внешняя» локализация африканистики в ряду смежных понятий и «внутреннее» структурирование ее компонентов. Если говорить о внешних связях африканистики, прежде всего, следует рассмотреть ее соотношение с понятием «востоковедение». Причем, и в этом случае анализ должен состоять из нескольких аспектов. Если отвлечься от естественных региональных или географических отличий в предмете исследования, то в функционировании терминов «востоковедение» и «африканистика» как учебных направлений наблюдается определенное единство. Отличие состоит в том, что региональная специализация африканистов происходит в рамках одной кафедры, а для востоковедов она институционализирована в форме отдельных кафедр. Научная составляющая африканистики оказывается шире традиционного представления о востоковедении — помимо традиционной историко-филологической составляющей, общей и для африканистики, и для востоковедения, в африканистике особое внимание уделяется лингвистике и этнографии, что связано с отсутствием письменной традиции в большинстве регионов Африки. При подходе к востоковедению как к дисциплине, задачами которой является сближение культурных парадигм Запада и Востока при двустороннем движении в этом направлении (см., напр., статью Е. И. Зеленева¹⁷⁷), подобный подход может быть применен и к Африке. Если понимать под востоковедением изучение обществ, для которых характерно большее, чем наблюдаемое в обществах европейской цивилизации, влияние традиции (подобный подход был представлен, например В. Б. Касевичем в его докладе на одном из заседаний ученого совета Восточного факультета), то африканистика оказывается включенной в востоковедение (в которое при подобном подходе попадет и изучение аборигенов Австралии, и индейцев Америки) при возможном уточнении — в Африке мы можем наблюдать еще более традиционное общество, чем в регионах, традиционно относимых к сфере востоковедения.

Рассмотрение внутренней структуры африканистики также включает в себя несколько аспектов. В рамках структурного подхода мы вряд ли можем исключить из африканистики многие аспекты, традиционно относимые к арабистике. Подобное исключение игнорировало бы генетическую связь между языками (например, хауса и амхарским, попадающими в сферу интересов африканистики, с одной стороны, и арабским, с другой), важные социальные явления, такие как транссахарская торговля и т. д. Ограничение африканистики изучением Африки только районами, расположенными к югу от Сахары, объясняется не наличием структурных границ, а функциональным существованием особой научной области — арабистики — и ее традиционной организационной самостоятельностью.

В рамках структурного подхода мы вряд ли можем исключить из африканистики такие естественнонаучные дисциплины, как геология, биология, генетика. Переход от гуманитарных дисциплин к естественнонаучным имеет, видимо, некоторые пограничные точки, например, географию. Ограничение определения африканистики рамками гуманитарных дисциплин опирается на традицию (эволюционный аспект) и практическую (функциональную) невозможность включать в учебный план, и так достаточно объемный, еще и дополнительные дисциплины (хотя следует отметить, что общий краткий курс «Концепции современного естествознания» включается в учебный план студентов-гуманитариев).

Переходя к собственно научной (дисциплинарной) составляющей содержания термина африканистика, можно отметить, что основная научная деятельность осуществляется не в рамках некоторой общей научной парадигмы, а в отдельных научных парадигмах различных дисциплин: лингвистика, филология, история, этнография и т. д. Если на уровне базовых сведений, необходимых для студента-африканиста, они могут совмещаться как учебные предметы, то серьезная научная работа базируется на более специализированном углублении одной из областей. Подобная специализация представляется вполне естественной: некогда общий для всей науки термин «философия» в ходе накопления научного знания превратился в развернутую таксономию современной науки. Не случайно функциональная организация научных исследований в отличие от университетских кафедр подобную специализацию отражает. Есть отдел африканских языков в Институте языкознания, отдел африканских литератур в Институте мировой литературы и т. д. Институт Африки РАН, по сути, исследует область, которая может быть определена как «социальные науки».

В современных условиях серьезное погружение в одну, достаточно частную, проблему даже внутри определенной научной дисциплины, например, лингвистики, может представлять крайне сложную и трудоемкую задачу, требующую весьма специализированных знаний¹⁷⁸. Попытки соотнесения данных двух или нескольких дисциплин представляют собой задачу, сложность которой оказывается, соответственно, возведенной в квадрат. Не удивительно, что подобные попытки иногда представляют собой примеры крайне неудачных и тенденциозных гипотез, особенно в случае идеологической ангажированности авторов. Подобная ангажированность часто оказывается связанной с определенными тенденциями в общественном сознании.

Неоднократно справедливо раскритикованная «хамитская теория» Карла Майнхофа¹⁷⁹, которая в лингвистической своей части объясняла агглютинацию в языках банту их происхождением путем смешения изолирующих языков Судана с более высокоразвитыми флективными языками хамитов, во многом объяснялась расистскими теориями, популярными в Германии того времени. Подобная идея, несомненно, «не работает», хотя нельзя не отметить сделанное К. Майнхофом важное типологическое наблюдение об отсутствии в языках Африки (точнее, в языках семьи нигер-конго, куда входят и языки Судана, и языки банту) грамматического рода (если понимать под родом классификационные системы с дифференциацией по признаку мужской/женский). «Новое учение о языке» Н. Я. Марра¹⁸⁰ часто справедливо критикуется за прямолинейное соотнесение марксистских общественных формаций и стадий развития языка, представленных определенными языковыми типами.

К. И. Поздняков — в нашей частной беседе о соотношении научной специализации и стремления к комплексному описанию явлений — удачно обозначил данную проблему через соотношение между «техникой клея» и «техникой ножниц». Конечно, наиболее творческой и, соответственно, привлекательной задачей является создание целостной картины с помощью «техники клея». Однако без предварительного применения «техники ножниц» полученная картина будет иметь столь грубые и приблизительные очертания, что поставит под сомнение целесообразность такого склеивания вообще. Африканские исследования, как представляется, далеко не исчерпали ресурсы «техники ножниц» — в самых различных дисциплинах большое количество лакун, без заполнения которых «техника клея» может оказаться лишенной смысла.

Заметим, что бессмысленно отрицать необходимость комплексного анализа. Однако нужно весьма осторожно подходить к нему, отдавать себе отчет в том, в каких областях уже появились возможности для взаимодействия дисциплин и в чем должна заключаться комплексность. Для уменьшения степени субъективности при подобном взаимодействии полезно найти такой элемент, в котором, например, языковые и социальные реалии функционируют в рамках одной системы. В этом отношении перспективным представляется изучение систем терминов родства, которые, с одной стороны, являются подсистемой языка, а с другой — отражением внеязыкового социального института — системы родства. Попытки «перепрыгнуть» через этап «ножниц» декларированием новых «комплексных» научных дисциплин, при очевидной «неисчерпанности» дисциплин уже существующих, не представляется конструктивным методом. Более разумно искать отдельные точки взаимодействия. Примерами удачного поиска может служить применение А. А. Жуковым понятия «словесность»¹⁸¹ или вводимое Н. М. Гиренко понятие «биосоциальных систем»¹⁸². Если действительно удастся найти точки взаимодействия различных научных парадигм, это может позволить ответить на вопросы, неразрешимые в рамках одной научной традиции. В качестве примера подобного поиска междисциплинарных связей можно привести сравнительный анализ специфики африканского типа терминологии сиблингов и специфики именной классификации в языках нигер-конго¹⁸³.

В одной из своих статей Н. М. Гиренко¹⁸⁴ отмечает принципиальные отличия в обозначении сиблингов в терминологических системах Африки в сравнении со всеми другими регионами. В весьма упрощенном виде его выводы выглядят следующим образом. Н. М. Гиренко выделяет две типологически различные разновидности обозначения сиблинга: абсолютные терминологические системы, содержащие в основе термина информацию о поле называемого, и реляционные, в которых информация о поле воспринимается исключительно из контекста. Во втором случае пол сиблинга становится ясен только через пол говорящего, возрастные отличия при этом выражаются лишь для сиблингов одного с говорящим пола, а относительный возраст сиблинга противоположного пола остается невыраженным. Дивергенция двух этих типов, скорее всего, происходит при переходе от статусных систем к классификаторским. Африканские¹⁸⁵ терминологические системы относятся как раз ко второму типу. Образцы подобной номенклатуры можно найти, например, во многих языках банту.

Ньямвези:

mkulu ‘старший брат/сестра одного пола с говорящим’;

mzuna ‘младший брат/сестра’;

ilumba ‘сиблинг другого пола’.

Подобные системы могут трансформироваться в единый термин для сиблинга без различения и по полу говорящего, и по полу называемого, типа суахилийского ndugu ‘брат/сестра’. Именно о таком направлении говорит упоминаемая Н. М. Гиренко старосуахилийская форма umbu ‘брат’ (говорит женщина), ‘сестра’ (говорит мужчина). В современных терминологических системах данного ареала можно найти различные термины для старших сиблингов, но не для младших или недифференцированных по возрасту. Устойчивость доминирования возраста в обозначении сиблинга проявляется даже при использовании европейских языков и в совершенно нетрадиционных контекстах. Не так давно довелось прочитать интервью одного футболиста из Сенегала (ареал распространения языков нигер-конго при вероятном французском языке в качестве языка общения с журналистом). Отвечая на вопрос о том, сколько у него братьев и сестер, он назвал некоторое число старших братьев и сестер, и, соответственно, вызвал уточняющий вопрос, является ли он, таким образом, младшим в семье. Только после этого он упомянул о двух младших братьях. В контексте знакомства с африканскими системами терминов родства можно предложить следующую интерпретацию данного сюжета: услышав в вопросе дифференцированное по полу обозначение братьев и сестер (что естественно для французского языка), футболист упомянул только тех братьев и сестер, для которых эта дифференциация актуальна в его родном (видимо, одном из атлантических) языке, и лишь после дополнительного уточнения назвал остальных.

В качестве причины отсутствия терминологических отличий по полу в африканских (нигер-конго. — А. Ж.) языках Н. М. Гиренко предлагает гипотезу об отсутствии иерархии в разделении труда по полу (имеется в виду, конечно, отсутствие именно иерархии, а не самого разделения труда) в период перехода к классификаторским системам родства. Таким образом, в терминах родства социализировалось более значимое разделение труда по возрастным классам. В других же регионах различные виды экономической деятельности мужчин и женщин (охота и собирательство) в период перехода к классификаторским системам имели не равнозначимый, а иерархизированный характер, что отразилось в фиксации по полу терминов для сиблингов.

В данном случае мы наблюдаем связь систем терминов родства с социальной составляющей. Однако данная специфика систем терминов родства нигер-конго, возможно, коррелирует и с чисто лингвистическими особенностями этой языковой семьи.

При анализе типов именной классификации в языках мира представляется важным обращать внимание не только на формальные сходства и различия (способ маркировки, согласование и т. д.), но и на семантические признаки, лежащие в основе классификации. При подобном подходе можно заметить, что практически во всех языках, где есть грамматическая именная классификация, обнаруживается противопоставление мужской/женский — индоевропейские, дравидийские, афразийские, енисейские, северокавказские, австралийские, америндские, нило-сахарские, койсанские языки, язык бурушаски. Как правило, есть «мужской» и «женский» классы и в нумеративах языков Восточной Азии. Подобные классификации (речь идет о грамматикализованных системах) обычно не обладают большим числом элементов и часто сосуществуют с падежными системами. Языки нигер-конго обладают, видимо, самыми развернутыми из грамматикализованных классификаций, но при этом противопоставления мужской/женский, как правило, нет даже в местоимениях, например, суахили yeye ‘он/она (личность)’. Конечно, нельзя считать абсолютно доказанным, что отсутствие в одном и том же ареале (нигер-конго) противопоставления по полу как в системах терминов родства при обозначении сиблингов, так и в именной классификации не является случайным совпадением. Однако гипотеза о возможности подобной связи, по крайней мере, имеет право на существование. При таком допущении можно представить себе, что именная классификация формировалась как раз в период перехода к классификаторским системам родства, и это совпало с отсутствием иерархии в разделении труда, что не вызывало необходимости фиксации противопоставления мужской/женский ни в системах терминов родства, ни в системах именной классификации — в отличие от других языковых ареалов.

Таким образом, мы получаем достаточно редкий для лингвистики ответ на вопрос «почему?»: «Почему именные классификации нигер-конго не отражают противопоставления мужского и женского, в то время как все другие грамматические классификации его отражают?»

Поиски вариантов «склеивания» различных научных парадигм (междисциплинарного подхода) представляется более перспективными, как результат серьезного анализа материала, являющегося объектом изучения данных наук. Эти направления не заменяют, а дополняют друг друга.

***

Таким образом, можно заключить, что и данный текст не дает однозначного определения африканистики. Однако его основная направленность собственно и состоит в том, чтобы показать принципиальную невозможность одного простого ответа. Обсуждаемая альтернатива достаточно многомерна для однозначного безусловного выбора и требует дополнительной структурации. Решение может осуществляться только в рамках постановки конкретной задачи и выбора определенного измерения. При этом кажущаяся теоретичность подобного поиска различных измерений, на самом деле, может приводить и к вполне серьезным практическим выводам

Так, например, противопоставление «культуры» и «социума» представляется крайне важным для примирения двух, казалось бы, непримиримых императивов современной гуманитарной парадигмы: неизбежность и объективность глобализационных процессов и необходимость сохранения культурного многообразия. Социальная глобализация личности (глобальная социальная мобильность), видимо, вполне может сопровождаться сохранением культурного многообразия существующих способов приспособления социумов к окружающей действительности.

Выход за рамки одного измерения анализа современной политической системы России позволяет понять неспособность ни одного проекта создания двух центристских партий (чуть «правее» — «Наш дом — Россия», «Единая Россия», чуть «левее» — партия Рыбкина, «Справедливая Россия») соответствовать нормальному функционированию многопартийного гражданского общества. При схожести на первый взгляд, с моделями типа консерваторы/лейбористы, республиканцы/демократы, христианские демократы/социал-демократы¹⁸⁶ (соответственно, в Великобритании, США и Германии) существует принципиальное отличие от российской партийной системы. Большинство политических партий (и большинство населения) в западных демократиях признает первичность личности над государством. Для всех парламентских партий в России государство (иногда в версии — страна, народ и т. д.) первично по отношению к личности. Игра в левые/правые, работающая в Европе и США, не удается — в ней не задействована важнейшая система координат: первичность личности/первичность государства. Все политические силы из другого (важнейшего) измерения маргинализированы.

В последнее время ученым-гуманитариям опять приходится все активней объяснять обществу и власти, зачем они нужны — ни одна гуманитарная область знания не вошла в приоритетные направления не только страны, но и нашего университета. Особенно неприятно последнее. Наука должна объяснять власти, что делать, а не наоборот. Обратное направление неперспективно. Африканист нужен не только для того, чтобы объяснять, где в Африке есть нефть и алмазы и с кем их лучше вместе добывать. Африканист, востоковед, ученый гуманитарий, изучающий другие языки, культуры, общества приобретает через осознание других картин или «образов мира»¹⁸⁷ то самое многомерное мышление. А без определенной «критической массы» людей с таким многомерным мышлением вряд ли может развиваться современное инновационное постиндустриальное общество. В этом и состоит глубинная, а не поверхностная практичность африканистики и гуманитарной науки. Причем задача координирования различных, существующих в многомерной шкале координат, «образов мира» (религиозного и секулярного, христианского и мусульманского, традиционного и постмодернистского, глобального и культурно специфического) является необходимым условием существования человечества в современном глобализированном информационном пространстве. Проблема понятия «общечеловеческих ценностей» (к сожалению, в современном научном и политическом дискурсе воспринимаемого преимущественно в критически-насмешливом ключе) состоит не в их отсутствии, а в неадекватности приравнивания к ним ценностей только одного из «образов мира» и исключительной сложности их формулирования и структурирования в многомерном пространстве всех существующих «образов мира». Однако представляется, что сложность задачи не является аргументом для отказа двигаться в сторону приближения к адекватному решению.

В завершении несколько слов еще об одном аспекте, который часто выводится за рамки обсуждения научных проблем, однако представляется дополнительным необходимым элементом анализа и проблем Африки, и проблем России, и проблем глобального характера.

Морально-нравственный фактор в оценке научных и политических проблем часто представляется менее «практичным», чем теоретическая многомерность подходов. Автору данного раздела представляется, однако, что реальная практичность учета и этого измерения, несомненно, проявится в существенно более далекой временной перспективе, чем сиюминутное стремление отразить исключительно конъюнктурную геополитическую оценку событий.

На одной из африканистических конференций мне пришлось участвовать в дискуссии, посвященной эффективности советской и российской внешней политики в Африке. На мой вопрос, какую внешнюю политику СССР — в Восточной Европе или в Африке — следует признать более успешной, мой оппонент ответил, что, конечно, более успешной была политика в Восточной Европе. Для меня данный вывод весьма сомнителен: в краткосрочной перспективе интенсивность советского влияния и контроля за регионом, конечно, была существенно выше в Восточной Европе, но за этим последовало столь же интенсивное отмежевание от всего советского (и российского), причем не только на политическом уровне, но, что, возможно, более важно, на уровне общественного сознания и образа восприятия СССР и России. Ничего подобного не наблюдается в Африке: часто крайне низкая экономическая и политическая эффективность (иногда близкая к полной «бескорыстности») советских проектов в Африке не вызывало в африканских странах отношения к России, как участника постколониальной эксплуатации ее природных и человеческих ресурсов при вполне положительном образе и отношении к России в Африке. В долгосрочной перспективе этот «капитал» может оказаться важнее краткосрочных геополитических преимуществ. Представляется, что сотрудничество и помощь Африке должны базироваться не только на экономических и геополитических интересах, но и на понимании того, что если в Африке дети гибнут от голода и СПИДа, то игнорирование этого критично не только для Африки, но и для нас самих — равнодушие к этому в столь глобализированном современном пространстве имеет негативные последствия и для нашего общества. Здоровое общество не может не реагировать на подобные факты. Франция способна перекрыть границы и начать высылку иммигрантов, стремящихся из опасных или экономически менее успешных регионов в Европу, но, надо понимать, что, после этого, это будет уже другая Франция. Целенаправленное лишение доступа к экономическим благам на основании штампа в паспорте, национальности или цвета кожи повлечет отрицательные последствия не только для тех, кого этих благ лишают, но и для тех, в чьих якобы интересах происходит данный процесс.

В качестве своеобразного манифеста нравственной геополитки хотелось бы привести цитату из докладной записки Российского Императорского Министра-резидента в Абиссинии К. Н. Лишина от 12 июня 1902 г. по поводу возможности опеки российского правительства над организованным там неким Н. С. Леонтьевым (отставным гвардии поручиком и искателем приключений) коммерческим обществом, законность деятельности которого была весьма сомнительной: «Эксплуатация нами богатств Экваториальных провинций без законного на это права могла бы иметь некоторый материальный успех, но нанесла бы страшный удар нашему моральному воздействию на Абиссинию. Кроме того, Императорское правительство, руководимое принципами законности и справедливости, не может допустить нарушения этих принципов Обществом, находящимся под его покровительством»¹⁸⁸. Я бы включил эту цитату в учебники, как по африканистике, так и по дипломатии.