Глава 13

От сладких мифов только полнеют

Глава, в которой автор развенчивает два сладких мифа, активно внедряемых в массовое сознание. Потому что излишек сладкого, даже если его потреблять в виде мифов, грозит ожирением. А когда жиром заплывает ум или душа, это не менее опасно, чем полнота физическая.

Поскольку мифотворчество возникло одновременно с появлением сознания человека, было бы странно, откажись журналистика от соблазна творить собственные мифы. Она и не отказалась. В советское время бытовал миф о газете (читай – журналистике) как организаторе и воспитателе масс. Сегодня в массовое сознание активно внедряются два мифа: “о независимой прессе” и “о прессе, как четвертой власти”.

Они завезены к нам с Запада в конце восьмидесятых годов прошлого столетия в ходе так называемой перестройки. Для отечественных рыцарей пера эти мифы были что сникерсы для подростков. И как тело оплывает от излишка сладкого, так в свое время раздувались в собственном сознании журналисты, обсасывая приторные мифы и воображая свою значимость в обществе.

К 2005 году эти мифы растеряли былую привлекательность. Сладости тоже имеют срок годности. Но многих они по-прежнему манят.

И тут предвижу вопрос, а зачем лишать начинающего журналиста или того, кто собирается им стать, мифов? Отвечаю: трезвый взгляд на окружающую действительность помогает оценить себя в этой действительности и выработать адекватную линию поведения. А значит, помогает росту профессионального мастерства. Кто до седых волос облизывает сладкий миф, как эскимо, да еще пускает слюни от удовольствия, смахивает на дауна.

Не стройте иллюзий – избегнете разочарований

Явление под названием “независимая пресса” столь же невообразимо как “горячий лед”. Вы можете представить себе горячий лед? Лично я не могу. Думаю, не сможет никто, находясь в здравом уме.

От кого может быть независима пресса? От кого угодно, только не от того, кто ее финансирует: платит за оборудование, за аренду помещений, за бумагу, платит зарплату и гонорары редакционным работникам. Но кто платит, тот и заказывает музыку. Все это столь очевидно, что спорить с апологетами «независимой прессы» смысла нет.

Разговоры о самоокупаемости прессы – не более, чем разговоры. Из всех видов СМИ самоокупаемы лишь рекламные газеты и очень немногие развлекательные, те, кто специализируется на кроссвордах, анекдотах, эротике. Вот мнение на этот счет Олега Попцова, человека не последнего в системе руководства массмедиа страны, президента ТВЦ (интервью газете «Известия» 25 августа 2005 г.):

Легенда об окупаемости телевидения была придумана Гусинским. Он брал кредиты, потом следующим кредитом погашал часть предыдущего. А когда он ушел с НТВ, выяснилось, что у канала долги в десятки миллионов долларов. Ни один канал полностью себя не окупает – возможно окупать только производство программ. Три федеральных канала – «Первый», «Россия» и ННТВ – имеют льготную плату на распространение сигнала.

Когда я принял канал, он зарабатывал всего 5% необходимых средств. Сейчас уже где-то в пределах 21-23% бюджета. С нынешней эфирной политикой максимально, что мы сможем достичь, -- это поднять планку до 30% бюджета.

Весьма честное признание. Обратите внимание на последнее утверждение: с нынешней эфирной политикой денег не заработаешь. Меняй политику (то есть подстраивайся под чьи-то интересы), и будут деньги. Опять тот же незамысловатый вывод: кто платит, тот и заказывает музыку.

Далее в том же интервью:

Известия: Вы отстаиваете идею познавательного ТВ. Но познавательные программы не приносят рейтинга и денег.

Попцов: Не только в деньгах счастье. Конечно, ТВЦ должен увеличивать коммерческие доходы от рекламы. Но нельзя допускать того, чтобы рекламодатели диктовали нам, каким должен быть эфир. А сейчас именно так происходит. (подчеркнуто мною – С. Н.) Рекламодатели говорят, что в образовательные программы они рекламу не дадут, в программу о детях тоже и т.д. Вот ежели марафон голых женщин – тогда уж. Телевидение оказалось в ловушке. Во-первых, деньги, а все остальное – потом. Так, шаг за шагом телевидение начинает тупеть. А оглупленный народ никогда не совершит экономического прорыва и не удвоит ВВП. Это только кажется, что дураками управлять легче.

Со всем в этом отрывке можно согласиться: и с фактами, и профессиональным пафосом – плохо, когда рекламодатели диктуют, каким должен быть эфир.

Согласиться можно со всем, кроме одного: почему телевидение оказалось в ловушке? Как раз наоборот, оно на воле. Полностью освобождено от государственного контроля и от государственного финансирования. А контроль и финансирование – две стороны одной медали. Боролись во времена «перестройки» за свободу от госконтроля, получили ее по полной программе. Как девушка не может быть «немного беременной», так и СМИ не могут быть «немного свободны». Невозможно освободиться от контроля, но сохранить финансирование -- будь то государственные или частные контроль-финансирование.

Процитирую интервью дальше:

Известия: Какой выход есть из ситуации – ведь без рекламы телеканалы не смогут работать?

Попцов: Надо убеждать рекламодателей, нельзя идти у них на поводу. Ибо не телевидение для рекламы, а реклама для телевидения. Надо идти друг другу навстречу.

Удивительно, как толковый менеджер-телевизионщик сразу теряет чувство реальности, лишь заходит речь о «независимости» СМИ. Вместо конструктивных предложений, наивные призывы в духе кота Леопольда из известного мультика: «Ребята, давайте жить дружно.» В чем надо убеждать рекламодателей? Платить за неэффективную рекламу -- размещать ролики в низкорейтинговых программах. Кто же в здравом уме пойдет на убытки в бизнесе?

А как понимать – «реклама для телевидения»? Это значит, деловой человек должен размещать рекламу, с целью финансировать ТВ, а не для того, чтобы продвигать свой продукт? Согласитесь, такое суждение не назовешь вершиной творческой мысли.

Вот какие алогизмы в устах разумного человека проистекают из наивной веры в мифическую независимость прессы.

Эти отрывки интервью я привел с одной лишь целью: убедить начинающего журналиста с самого начала трезво оценивать роль и место СМИ в современном обществе. И свое место – тоже.

А миф о прессе как четвертой власти выдуман теми, кто на самом деле обладает властью. Но не хочет по каким-то причинам это афишировать. Когда в Советском Союзе вся власть де факте и де юре (вспомним шестую главу Конституции СССР) принадлежала КПСС, потребности «обозначать» еще какой-то источник власти попросту не было. И СМИ рассматривались как инструмент. Что и есть на самом деле.

Но Западная демократия преподносит СМИ как дополнительный элемент структуры власти. Это усиливает иллюзию плюрализма. И журналистам тешит самолюбие, наполняет их чувством собственной значимости. Они для красного словца и ввели понятие «четвертой власти».

На самом деле пресса – не власть, а действительно лишь инструмент. Как, например, топор. И весь вопрос, в чьих руках окажется этот инструмент. Топором можно срубить дом, заготовить дрова, чтобы этот дом обогреть. Но окажись топор в руках Раскольникова, мы знаем, к чему это ведет. Абсолютно та же картина и со СМИ. Кто владеет изданием, тот использует его как инструмент для достижения своих целей – финансовых и (или) политических.

Так что, встретив бескорыстно рассуждающего о «независимой прессе как четвертой власти», можете не сомневаться: перед вами индивид с определенным диагнозом.

Никто не застрахован от такой ситуации. Получено редакционное задание: подготовить материал, разоблачающий деятельность махинатора (бизнесмена или чиновника). Вы с энтузиазмом «нарыли» факты. И, главное, осмыслили их. Уже выстроена четкая картина закулисных действий «героя» и рука раззудилась «ваять крутую нетленку». Как вдруг редактор (или его зам) вызывает в кабинет и тепло-доверительно говорит: «Знаешь, пока отложим материал. Ты уж извини. Я дам отмашку, когда потребуется.». Либо, наоборот, на ходу, нарочито небрежно, как о чем-то второстепенном, бросит: «С этим материалом погоди, время не настало.» Можете не сомневаться -- это означает только одно: конъюнктура для хозяина газеты изменилась, и нужда давать компромат отпала. Не исключено, факты, которые вы собрали и заранее обсудили с шефом, уже «слили кому надо».

Газета – инструмент. А журналисты – обслуживающий персонал, работающий на то, чтобы данный инструмент действовал исправно и выполнял задачи, поставленные владельцем газеты (телеканала). Осознайте это с самого начала. И не стройте иллюзий, чтобы избежать разочарований.

Слово – не воробей, без спросу не вылетит

Понятие «свобода слова» насаждалось на рубеже 80-90-х годов прошлого века столь истово, что многие восприняли его как некий абсолют -- категорический императив (безусловное повеление -- по Канту) в действии. Но мудрый старик Кант, подчеркивал: категорический императив – это то, что должно быть, и оно не соответствует тому, что есть.

Свобода слова – хорошая идея, лозунг. Реально нигде не воплощенная в жизнь. Свобода слова неразлучна с цензурой. Свобода слова – облако, плывущее по небу. Небо – цензура. Захочет облако освободиться от неба, ринется на землю и прольется дождем. Облако исчезнет, а небо останется. И на нем народятся новые облака. Иногда облака собираются в свинцовые тучи. Они прорываются ливнем и градом, вызывают потопы, уничтожающие созданное трудом людей.

Цензура выступает в трех формах:

(1) – цензура, охраняющая гостайну. Зачастую под видом охраны гостайны в печати осуществляется политическая цензура – и у нас в стране, и за рубежом этим грешат все военные и разведывательные ведомства. На определенных этапах развития общества может ослабевать, что говорит о деградации государственности. Пример -- Россия на рубеже 80—90-х годов прошлого столетия. Выполняет положительную функцию, выступая гарантом стабильности государства;

(2) – социальная цензура. Иногда ее называют нравственной, но термин «социальная» шире: уничтожение нравственности всегда ведет к социальным последствиям в масштабах общества. На определенных этапах развития общества может усиливаться или отступать полностью, как это случилось в России с начала 90-х годов прошлого столетия. Выполняет положительную функцию, укрепляя устои государства;

(3)– политическая цензура. Выступает в явной, а чаще в неявной формах. Но даже явная форма не терпит публичности: циркуляры или устные распоряжения даются высокопоставленными госчиновниками напрямую только руководителям СМИ. Присутствует при любом политическом устройстве общества. Является инструментом удержания власти правящей верхушкой общества, инструментом укрепления государственности. В период борьбы за власть между разными группами политиков идет и борьба за овладение цензурой, как одним из инструментов власти. При этом сама политическая цензура временно ослабевает (но совсем не исчезает никогда). Ее ослабление проходит на фоне расшатывания государственных устоев. Пример – все та же Россия в конце прошлого—начале нынешнего столетия. А еще более ранний пример – опять же Россия в период с 1905 по 1917 годы.

На понятие «цензура» в российской прессе было наложено табу все 90-е годы и вплоть до 2005 года. Кто дает себе труд подумать, уже понял: данное обстоятельство само по себе доказывает -- цензура была все это время. Только действовала она в иной, нежели раньше, форме.

Предложу вашему вниманию статью. А потом расскажу ее историю.

ЦЕНЗУРА – ГАРАНТ СТАБИЛЬНОСТИ?

Известный в Петербурге активист демократического движения (кстати, правовед по образованию) после отмены в 1991 году цензурных ограничений стал ведать вопросами печати в городе. После первой поездки в Германию, где ознакомился с положением дел в области «свободы слова», был потрясен: «Боже мой, нам и не снилось, какие там жесткие ограничения. Оказывается, отменив цензуру, мы шагнули в каменный век.» В статье в дискуссионном порядке рассматривается действующая цензурная практика.

Замечу, только Россия сразу после развала СССР отменила цензуру. Остальные советские республики ее сохранили, даже став суверенными государствами.

Проблемы цензуры волнуют сегодня специалистов во всем мире. Даже из стран, признанных столпов демократии. Об этом, в частности, свидетельствует последняя Генеральная сессия международной федерации библиотечных ассоциаций и учреждений (IFLA). На этой встрече шла речь о создании дополнительного комитета в рамках IFLA по вопросам свободы слова и цензуры.

Заместитель директора Российской национальной библиотеки (РНБ) Владимир ФИРСОВ, участник сессии IFLA и ряда других встреч, где за последний год обсуждались вопросы цензуры, отмечает: «При различных подходах специалисты едины во мнении – цензура выступает гарантом стабильности общества. Чем крепче стоит государство на ногах, тем строже цензурные ограничения. Хотя формы их внешне сильно отличаются от того, что было прежде в Советском Союзе».

«Полезнее всего – запретить»

Слова эти приписывают одному из российских цензоров середины прошлого века. Следовать подобному правилу тогда не считалось зазорным. Два директора Императорской публичной библиотеки (ныне это РНБ) являлись одновременно и председателями негласного комитета «для постоянного наблюдения за духом и направленностью печати». Кстати, один из них – барон М. А. Корф – и был инициатором создания комитета. Благодаря такому совмещению должностей Публичка получала экземпляры запрещенных книг. Это и положило начало уникальной коллекции «вольной печати».

До начала нынешнего века цензура во всех странах Европы развивалась примерно в одном – преимущественно государственном – русле. Но затем пути отечественной и западной цензуры разошлись. В СССР она осталась государственной, причем превентивной, то есть предупредительной. На Западе – особенно в США – является прерогативой общественных, политических и религиозных групп и движений. Они требуют запрещать то, что считают вредным для общества с нравственной или идеологической точки зрения. Но при этом опираются на четко сформулированные законы. По способу действия западная цензура – карающая.

Некоторые апологеты цензуры советского образца считают, что она была даже гуманнее западной. Казалось бы, действительно, зачем ждать, когда автор выпустить нечто вредоносное для общества и потом карать его в соответствии с законом, когда «в интересах» самого же автора лучше «предупредить» его легкомысленный поступок. Но практика отечественной предупредительной цензуры оказывалась несколько иной. И это тема отдельного разговора.

Впрочем, различие между предупредительной и карающей цензурой скорее мнимое. На Западе автор, если его точка зрения идет вразрез с общепринятой, может высказать ее лишь один раз. Вторично ему просто не позволят, организовав против него компанию в СМИ. Так, в 70-е годы вышел американский фильм, где солдаты вьетнамской войны предстали без героического ореола. В прессе поднялась (или была организована?) волна общественного негодования. И больше подобных фильмов не выходило. Ведь США – не Россия. Там не позволят даже тень бросить на человека в форме, который служит государству.

На практике, как подчеркивает Владимир Фирсов, работавший в США и знакомый с американской цензурой, даже единожды высказать свои «еретические» мысли автору вряд ли удастся. Скорее всего, он не найдет ни издателя, ни продюсера.

Новая редакция старого принципа

В свое время американцы применительно к СССР ввели термин «всецензура». Действительно, в Советском Союзе цензура была столь всепроникающей, что государственные органы могли даже частично сбросить с себя груз опеки. Контролирующие функции добровольно брали на себя не только редакторы, но и сами авторы. Недаром говорили, что в каждом из нас сидит «внутренний цензор».

По мнению Фирсова, все сказанное во многом относится и к США. С той разницей, что вместо понятия «всеценузра» американцы по отношению к себе ввели популярное сегодня понятие «политическая корректность», или сокращенно по-английски «пи-си».

«Пи-си» означает, что интеллигентный человек не должен высказываться по острым вопросам общественно-политической жизни страны, пока не сформулирована позиция правительства. А когда такая позиция уже есть, то предлагать другое мнение уже нельзя.

Трудно отказаться от мысли, что «пи-си» навязывается сверху. Это логически вытекает из условий существования сильного государства. Но бесспорно также, что идея «политической корректности» активно поддерживается и снизу: законопослушные и не в пример нам патриотичные американцы добровольно взяли на себя бремя «внутренней цензуры».

Один американский профессор рассказал любопытный случай. Поработав в Петербурге два месяца, он встретился с приятелем-коллегой, который прибыл на невские берега лишь накануне. Разговорились о возможном вторжении США на Гаити. «Петербургский» американец сказал, как, по его мнению, следовало бы поступить правительству, и тут же услышал в ответ: «Дружище, но ведь это не «пи-си», чувствуется, ты уже два месяца провел в России».

-- Мы напрасно страдаем комплексом неполноценности по поводу собственного прошлого, -- подчеркивает Владимир Фирсов. – Наша цензура по своей строгости и всепроникающей способности была вполне сопоставима с западной. Различия состояли лишь в формах.

Действительно, американская «политическая корректность» -- это по сути новая редакция старого принципа «полезнее всего запретить».

Закон-флюгер

Сегодня в России работу СМИ призван регулировать Закон «О средствах массовой информации». Но даже с принятыми в прошлом году поправками он остается мало действенным. Вместо четкого указателя – в каком направлении двигаться – закон похож, скорее, на флюгер: любой может повернуть его в свою сторону.

Формально каждое СМИ контролируется органом, который его зарегистрировал. Но, например, все каналы петербургского ТВ зарегистрированы в Москве, где большинство их оказывается вне зоны приема.

А вот в Германии деятельность ТВ контролируют общественные комитеты на местах, которые имеют в своем распоряжении штатных сотрудников и те по минутам отслеживают программы.

Российское законодательство не определяет понятия «насилие» и «жестокость». Не объясняет закон различия между порнографией и эротикой. Хотя прежняя советская трактовка полностью соответствовала ныне действующей на Западе. У нас же сегодня оценивают принадлежность литературы к тому или иному роду эксперты из полиции нравов. При всей их квалификации субъективности таких оценок не избежать.

Тем, кому ограничения в данном вопросе покажутся пережитком советского прошлого, нелишне напомнить, что в США два года муссировали вопрос – допускать или нет на полки библиотек книги Мадонны. А это и есть общественное цензурирование.

Общечеловеческая ценность

Пойдет ли Россия по пути развития общественной цензуры или вернется к прежней государственной, сказать сложно. Возможно, со свойственной им изобретательностью россияне выдумают новый вариант. К сожалению, ход предвыборной компании в мае-июне подтвердил реальность возврата к тотальной госцензуре. И тем не менее, на примере западных стран необходимо показать нашему обществу в целом и общественным организациям их права и возможности в смысле цензурирования.

За последние несколько месяцев в Европе, помимо уже отмечавшейся сессии IFLA, прошли еще ряд международных встреч, где обсуждались вопросы цензуры и свободы слова. В Лондоне регулярно издается европейский журнал (распространяется по всей Европе), который так и называется «Цензура». Ведь, по сути, это такая же общечеловеческая ценность как свобода слова или право на получение информации.

Эта статья была подготовлена мною в 1996 году -- ровно за десять лет до того, как я пишу эти строки. Материал стоял в плане, утвержденном редакцией. Тогда я работал спецкором в одной из ведущих петербургских газет. До подписания номера в печать оставалось пара часов. Неожиданно меня вызывает замглавного редактора, который, собственно, и определял информационную политику газеты. Сделав пару комплиментов по поводу статьи (не берусь судить – искренних или дежурных), он предлагает снять ее за излишне революционный дух.

И здесь я сделаю отступление. Скажу о том, о чем непременно надо сказать. Быть может, следовало сделать это раньше, но логика изложения не позволяла. О взаимоотношении автора и редактора. Правила просты, как в армии. Собственно, их всего два:

Правило 1. Редактор всегда прав, а потому спорить с ним смысла не имеет;

Правило 2. Если вам в какой-то момент показалось, что редактор не прав, то см. правило первое.

Никакой иронии в моих словах нет. Это на самом деле так.

Прекрасно зная эти правила и осознавая их непреложность, я не то чтобы спорю, а просто пытаюсь выйти из положения, сильно не ущемив свое журналистского реноме:

-- Но ведь тон статьи нейтральный. Просто даются факты. Можем предложить читателям завязать полемику на страницах газеты? Тема-то интересная.

-- Конечно, все вроде и объективно написано, но не нам эту тему поднимать, -- словно извиняется замглавного редактора. -- Нас-то сразу обвинят, что мы зовем к прошлому, выступаем за цензуру. Припомнят, что газета была коммунистической.

«Давайте уж лучше снимем материал от греха подальше», --полу утвердительно, полувопросительно закончил мой собеседник, благородно давая мне право самому вынести смертный приговор моему детищу.

Что я и сделал, нисколько не держа обиды на замглавного редактора. Отношения у нас с ним сложились особые, даже отчасти доверительные. Он, похоже, ценил мою апээновскую закваску. Я его уважал за то, что, работая на крупной партийной должности, он не «скурвился». Был толковым редактором и даже писал. На фоне советской журналистики писал неплохо.

О личности этого человека я бы сейчас не упоминал, не появись любопытное обстоятельство. Готовя это пособие, я зашел в 2006 году на сайт одного из петербургских вузов. Оказалось, там преподает бывший замглавного редактора. И вот я читаю его «CREDOизмы» (именно так, на смеси французского с нижегородским, написано на сайте):

• Только правдивый журналист независим, но только независимый журналист – правдив.

• Трудно быть смелым публицистом, если труслив главный редактор.

Получается, в свое время, не дав мне сказать правду на страницах газеты, он продемонстрировал мою журналистскую зависимость. Но я, собственно, этого и не отрицаю. Независимый журналист – миф. А вот лишив меня возможности выступить смелым публицистом, он (по его нынешнему определению) проявил себя трусом.

Его позиция в том давнем случае, где столь отчетливо проявилась привычка редакторского самоцензурирования, мне понятна. Но зачем блистать такими «CREDOизмами», понять сложно. И совсем уже недоступно моему разумению: зачем писать про себя -- «был завербован» в партийные органы (есть у него на сайте и такие откровения). На престижную должность, которую занимал этот человек в партаппарате, не вербовали. Туда рвались и пролезали всеми силами.

Все это я упоминаю сейчас вовсе не для того, чтобы выплеснуть эмоции. Цель моя весьма прагматична: на конкретном примере показать начинающим журналистам какова цена трезвону о свободе слова. Цена в самой «твердой валюте» одна – медный грош.

К той своей давней статье я бы добавил еще одно важное замечание. В советское время не было, как многие из молодежи полагают сегодня, специального органа, осуществляющего цензуру. Были комитеты по охране государственной тайны в печати. Но это отнюдь не органы политической цензуры. Ее осуществляли идеологи компартии. И, конечно же, это не было примитивной вычиткой газетных полос. Цензурированием занимались сами редакторы – на то и ставили во главе изданий непременно членов КПСС.

Мои коллеги старшего поколения, работавшие в советской печати, могут привести много случаев, когда указания что и как писать давали малограмотные партчиновники, наделенные властью. Но это говорит не о наличии какой-то особой системы политической цензуры, а скорее о всеохватной системе чинопреклонения.

Особенность российского умоустройства в том, что мы никогда не боялись произносить слово «цензура». Где причина – исторические корни таковы или, наоборот, диссидентские «страсти по цензуре» приучили нас к тому, что она обязательный атрибут нашей жизни? Судить не берусь. Важно другое – на Западе само понятие «цензура» давно и тщательно вымарано из сознания «белых воротничков». Оно запрещено (извините за тавтологию) политической цензурой.

Осенью 2005 года главный редактор Би-Би-Си как уж на сковородке вертелся, отвечая на вопросы российского журналиста, почему радиостанция не дает всей информации об Ираке. Не говорит о военных потерях англичан, о том, что среди мирных иракцев много жертв, и никакого оружия массового уничтожения в Ираке не найдено. Цензуры нет, отвечал редактор, никто «сверху» не налагает запреты на информацию. Просто есть определенные правила и рамки, которых надо придерживаться. Вот так – цензуры нет, есть правила и рамки.

Поучительное сравнение – как преподносили российские СМИ теракт 1 сентября 2004 года в Беслане, где исламские боевики захватили школу с детьми, и как давало информацию английское ТВ о взрывах в лондонском метро и в автобусе, учиненных террористами в июле 2005 года. Статья «Телезахват заложников» в газете «Ведомости» за 2 сентября 2005 года. Поскольку цитирую выборочные абзацы, то каждый блок информации даю в кавычках:

«В Британии отсутствие информации, ее дозированность телевидение подавало как само собой разумеющееся. Даже главы государств, собравшиеся на заседание G8, вынуждены были смотреть размытые фотографии трагедии, снятые непрофессионалом на своем мобильном телефоне. Вопрос о том, показывать или не показывать теракт, был волевым образом изъят из сферы медиа и попросту табуирован. Никто не мог даже помыслить о том, чтобы говорить о камерах наружного наблюдения. Российские же СМИ стали досконально показывать все, что происходило в Беслане, убеждая всех, что государство обманывает людей и телезрителей. Эта же тема главенствовала и в дни траура.»

«По данным октября 2004 г., в Москве – 82%, в Петербурге – 70%, а в среднем по России – 59% граждан были убеждены в том, что теракт скоро повторится уже непременно в их городе. Таким образом, совершенно очевидно, что цели теракта как оружия массового поражения были достигнуты в полной мере.

А между тем сразу же в течение первых минут после того, как стало известно о захвате террористами школы, необходимо было изменить весь привычный контекст, саму сетку телевещания. Все четыре дня трагедии в Беслане ничего подобного федеральными каналами сделано не было. Никто об этом не подумал, кроме Ren-TV. Сразу уточняю для полной ясности: речь ни в коем случае не идет о цензуре. Речь о саморегулировании, об этических правилах, которые каждый вещатель устанавливает для себя сам.»

«Если в Лондоне были сразу запрещены абсолютно все показы пострадавших от теракта – как в первые минуты, так и в последующие 10 дней, не было вызывающих ужас картинок даже после выздоровления людей. Не было никаких контактов с жертвами, то российские телеканалы в страшные дни сентября 2004 года просто соревновались друг с другом в том, чтобы показать наиболее шокирующие кадры. Многие английские газеты, а затем издания всего мира обошел снимок девушки в белой маске, скрывающей ее обожженное лицо. Би-би-си не выдавало в эфир изображения не только жертв, но и их родственников, близких, коллег, минимизировало даже очевидцев событий. В первый же день показали дым, идущий из шахты метро, искореженный автобус, а затем телекамеры словно отъехали от места события метров на двести и рассказывали о нем уже только издалека. В Беслане же операторы и ведущие находились в самой гуще событий, показывали так беспощадно, что многие западные телекомпании, включая Би-би-си, запретило своим службам делать нечто подобное.»

Статья любопытна по двум причинам. Показывает, как жестко ограничена подача информации на Западе. И второе – представляет характерную позицию современного российского журналиста.

Как честный автор – он дает правдивые факты и справедливо возмущается поведением наших СМИ.

Как человек наивный (или хитроватый?), он верит (или хочет убедить читателя?): никто английскому ТВ ничего не запрещал и не указывал, «вопрос о том, показывать или не показывать теракт был волевым образом изъят из сферы медиа и попросту табуирован». Но в переводе на русский «табуировать» -- и есть «запрещать». Кем запрещен?

Он приходит к единственно верному с точки зрения логики выводу – нужен запрет на российскую форму подачи материалов. Но, как человек пуганый или просто легко поддающийся внушению, вдруг заявляет: «речь ни в коем случае не идет о цензуре». Хотя сам же признает: «цели теракта, как оружия массового поражения были достигнуты полностью». А как защититься обществу? Надеяться на этические правила, «которые каждый вещатель устанавливает для себя сам». Но если вещатель устанавливает такие правила, что оружие массового поражения бьет по гражданам, то обязанность государства – установить другие правила, чтобы общество от вещателя не страдало. Иными словами, ввести цензуру. Разве не так?

Пусть недомолвки и нестыковки остаются на совести автора. Все-таки он сделал геройский шаг, проведя сравнение российской журналистики и европейской.

Главное, что я хочу подчеркнуть: нет свободы слова и в западных СМИ. И не только западный редактор выступает цензором. Роль запретителя с веселой готовностью исполняют многие обыватели. Весной 2006 года известный режиссер Спилберг выпустил в прокат фильм о том, как «Моссад» постепенно одного за другим уничтожил всех арабских террористов, захвативших в заложники сборную Израиля на Олимпийских играх 1976 года в Мюнхене. Возмущенный этим фильмом американец, которому показалось, будто израильская разведка выведена мстительной, заявил в прямом эфире Би-Би-Си, что «Спилбергу надо запретить снимать фильмы.». Обратите внимание – не просто снять с проката непонравившийся зрителю фильм, а запретить всемирно известному режиссеру вообще заниматься профессиональной деятельностью. Прямо «глобалисткое» решение. А мы сокрушаемся, что только одна Россия больна хворью «держать и не пущать».

С начала 2005 года в российских СМИ резко проявились две тенденции. Вовсю заговорили о зажиме свободы слова со стороны правительства. И вместе с тем появились публикации на темы цензуры, а также результаты соцопросов населения, требующего как раз «свободу» в прессе зажать.

На самом деле «свободы слова» в полном понимании – что считаю нужным, о том и пишу – никогда не было. Образцом свободы на рубеже 80—90-х прошлого столетия считались «Московские новости». Главный редактор Егор Яковлев, бывший историк-лениновед, олицетворял для многих тогда демократию. Но мало кто знает, что у себя в редакции он ввел режим абсолютной монархии.

«МН» была структурным подразделением Агентства печати «Новости». И мы, собкорры СЗО АПН, часто получали заявки от газеты на подготовку статей. Но ни один завотделом в «МН» никогда не мог сказать, пойдет твой материал в номер или нет. Егор, как называли Яковлева в редакции, самолично читал материалы накануне выпуска и железной рукой выбрасывал то, что считал ненужным. (Или то, что приказывали ему убрать идеологи «перестройки»?) Как вы это назовете: цензурой или волеизъявлением редактора?

Впрочем, другого и быть не может. В редакторском кресле, как на капитанском мостике, находится один человек. И говорить о свободе слова отдельного человека -- журналиста или писателя -- просто смешно.

Очень наглядный пример -- экранизация романа Юрия Полякова «Козленок в молоке». Известный роман в свое время растащили на цитаты. Но, в своем интервью еженедельнику «Версия» (август 2005 года) писатель сказал: «Потом была бурная история с экранизацией романа «Козленок в молоке», который недавно вышел на ТВЦ. Первый и второй каналы сказали, что эту сатиру на либеральные ценности никогда показывать не будут. Так и получилось – пять лет.»

К слову, его же повесть «ЧП районного масштаба» в конце 80-х годов быстро экранизировали. Причем в более жестком, чем литературный текст, варианте. Герой повести – секретарь райкома комсомола, человек в целом неплохой, хотя и противоречивый, на экране предстал законченным циником. Тогда надо было дискредитировать существовавшее государственное устройство. В начале 21 века такая задача не стоит. И как гарант стабильности общества усиливается самоцензура.

В подтверждение всего сказанного приведу статью одного из наиболее здравых, на мой взгляд, отечественных тележурналистов, работаюших на рубеже 20—21 столетия. Публикация в АиФ № 49 за 2005 г. (с. 26).

АЛЕКСЕЙ ПУШКОВ: «ДЕМОКРАТИИ НА НАШЕМ ТВ НИКОГДА НЕ БЫЛО»

Автор и ведущий программы «Постскриптум» на канале ТВЦ Алексей ПУШКОВ – о свободе слова на ТВ.

-- На мой взгляд, У нас никогда не было свободы СМИ. До 1994 года, когда государство само финансировало всю прессу, еще можно было говорить об относительно свободных массмедиа. А потом олигархи поняли, что СМИ – это инструмент, позволяющий манипулировать обществом. Зачем Березовский захватил Первый канал? Чтобы привести на второй срок к власти Ельцина. Я в руководстве ОРТ проработал почти 4 года и видел, какая это была «демократия». В сфере развлекательных программ, кино – пожалуйста, делайте, что хотите. Но как только речь заходила о политике и информации, все управлялось «железной рукой». Звонил Березовский и приказывал: «Сегодня мочим Лебедя». А через две недели, наоборот, по приказу Березовского Лебедя поддерживали. А великий «демократ» Познер все это с удовольствием поддерживал и по поручению Березовского послушно брал интервью у всесильного тогда Коржакова. Какая свобода слова, если телевидение просто обслуживало олигархов?

На НТВ, которое ошибочно считали «независимым», была та же жесточайшая редакционная политика. Туда не мог попасть человек со взглядами, отличающимися от взглядов Гусинского и Малашенко. На канале была четкая редакционная линия, абсолютно проельцинская. За какие такие заслуги 10 ноября 1996 года Ельцин передал Гусинскому весь 4-й канал? А за то, что помог прийти Ельцину к власти в 1996 году! За то, что Зюганова «мочил»! А за что Гусинский получил роковые для него 450 млн долларов в виде беспроцентного кредита от «Газпрома»? Тоже за поддержку Ельцина. Антиельцинская компания на канале началась только тогда, когда Гусинский стал расходиться с ельцинской администрацией по ряду вопросов.

Если помните, весной 2000 года было опубликовано открытое письмо Олега Добродеева, позже возглавившего ВГТРК. Он писал, обращаясь к Гусинскому, Малашенко и Киселеву: «Не говорите, что канал НТВ был независимым. По вашему же выражению, г-н Гусинский, канал использовался как «информационная заточка» -- для выжимания беспроцентных кредитов из Кремля. Это что демократия? Просто тогда олигархический капитал контролировал наше телевидение, а теперь контролирует в основном власть. Хотя, если мы сравним ситуацию с Америкой, то у нас не так уж все плохо. Там степень добровольной самоцензуры со стороны руководителей каналов выше, чем в России. Мой коллега из телекомпании Эн-би-си в разгар войны в Югославии сказал в эфире: «Это не война. Мы трусливо бомбим мирное население с высоты 15 тысяч футов». На следующий день его программу закрыли. Не Белый дом, а совет директоров телекомпании. Я знаю, что ведомство Кондолизы Райс (госсекретарь США на тот момент – С.Н.) в свое время разослало по СМИ циркулярное письмо, запрещающее цитировать бен Ладена (террорист арабского происхождения – С.Н.) без согласования с администрацией президента. Потому что бен Ладен враг страны и незачем его популяризировать. А у нас в либеральной прессе делают героев из мерзавцев, которые берут интервью у Басаева … (имеется в виду российский журналист, который, работая на Би-би-си, выпустил интервью чеченского террориста Басаева – С.Н.)

Словом, если Америка – это демократия, то мы вполне демократичны (эти слова даны во врезке статьи – С.Н.). Какой при этом должна быть аналитика? Я вам отвечу: в ее основе не должны находиться интересы группировки, которой принадлежит канал. И даже не интересы сегодняшнего правительства России, а интересы более крупные -- интересы страны и государства. Аналитика – это в конечном итоге личный выбор, как далеко ты готов идти, ради каких идей и мотивов. Мой главный мотив – общественные интересы. Я стараюсь следовать лозунгу: делай что должно, и будь что будет.

Подготовил Владимир ПОЛУПАНОВ

Заявление Алексея Пушкова о том, что в основе аналитики должны находиться интересы государства и страны, – абсолютно верное. Но это, скорее, идеал. В условиях современной России, да и любой другой страны -- недостижимый. А во всем остальном, как говорят американцы, no comments – нет комментариев. Перечитайте еще раз публикацию. Это ценное свидетельство очевидца. Обратите внимание на отличный образ – «информационная заточка». Что ни говори, а любое СМИ – оно и есть инструмент. Не более того.

Предлагаю оценить независимость СМИ с других позиций. Газета «Ведомости» от 16 сентября 2005 года поместила статью под очень решительным заголовком:

ДЕМОКРАТИИ НЕТ

весь мир не верит в честные выборы, но русские – особенно

Вчера британская вещательная корпорация ВВС сообщила о результатах опроса, который по ее заказу проводила социологическая компания Gallap International. Это исследование британская газета Gardian назвала самым масштабным международным опросом за всю историю их проведения.

В опросе приняло участие 50 000 респондентов из 68 стран. Им, рассказывает Мерил Джеймс, генеральный секретарь Gallap International, задали два вопроса: считаете ли вы выборы, которые проходят в вашей стране, свободными и честными и считаете ли вы, что вашей страной управляют согласно воле народа?

Из общего числа ответивших 65% считают, что правительства их стран действуют отнюдь не в соответствии с желаниями электората. Недовольных много и в странах зрелой демократии. В Европе тех, кто считает, что правительство не следует их воле, оказалось 64%, в Северной Америке – 60%. В честность выборов верят 47% респондентов. Из них больше всего «оптимистов» в Скандинавии (82%) и Южной Африке (76%).

На территории бывшего СССР 75% респондентов полагают, что руководители страны не считаются с волей народа, и столько же не верят в честность выборов.

Я привел полностью первую половину статьи. А теперь сформулирую вопросы:

-- если СМИ в «странах зрелой демократии» действительно независимы,

-- если там реализована свобода слова,

-- если СМИ являются там четвертой властью,

то:

-- почему они не добьются честности предвыборной борьбы, свободы выбора и прозрачности подсчета голосов, чтобы народ верил на 100% в честность и свободу выборов?

-- почему не заставят правительство на практике осуществлять демо-кратию, то есть власть народа?

Ответов на эти вопросы может быть два:

(1) СМИ не хотят честных и свободных выборов и не заинтересованы в том, чтобы власти предержащие считались с волей народа. Но тогда значит – СМИ не демократичны;

(2) СМИ просто бессильны повлиять на ситуацию. Потому что они зависимы, не обладают свободой слова, не являются никакой – ни четвертой, ни десятой – властью.

Какой вариант для вас предпочтительней?

Комментаторы выставляют рога

Примерно с 2005 года общее раздражение вседозволенностью СМИ начало прорываться на страницы газет. Даже тех, где слово «цензура» многие годы упоминалось исключительно как отрада маргиналов.

Статья в газете «Комсомольская правда» за 21 июня 2005 г.:

РОССИЯНЕ ПРОТИВ НАСИЛИЯ И СЕКСА. НА ЭКРАНАХ

Подавляющее большинство жителей страны выступают за введение цензуры на ТВ

Крайне любопытные итоги своего недавнего исследования обнародовал Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Оказывается, подавляющее большинство россиян – 82 процента – выступает за введение на телевидении социальной цензуры.

Любопытно, что в прошлом году сторонников такой меры было всего 63 процента.

Прежде всего людей беспокоят передачи со сценами секса и насилия. Против них выступают соответственно 57 и 49 процентов опрошенных.

Респонденты также отмечают, что следует ограничивать рекламу сомнительных товаров и услуг (30 процентов) и продукции интимного характера (24 процента), а также фильмов, пропагандирующих криминальный образ жизни (24 процента).

Гораздо меньшее беспокойство у жителей страны вызывает пошлая эстрада, смакование подробностей катастроф и терактов, а также освещение жизни людей без их разрешения (4—8 процентов). А вот за необходимость цензурирования политических программ выступает всего 1 процент населения.

Вот что пишет на ту же тему газета «Известия» от 22 сентября 2005 года (статью перепечатываю, убрав для краткости один абзац):

СВОБОДЫ СЛОВА СТАЛО БОЛЬШЕ

Теперь россияне требуют введения моральной цензуры

-- В данном случае, говоря о свободе слова, люди не имеют в виду политические права, -- пояснил «Известиям» научный руководитель РОМИРа Николай Попов. – Они говорят о развлекательном телевидении, поскольку реально политические газеты читают 5% населения. Под свободой россияне понимают то, что СМИ пользуются чрезмерной свободой при размещении материалов с изобилием насилия и эротики.

-- В социологии есть такой принцип: «восприятие – это реальность», опросы отражают то, что есть, -- считает руководитель исследовательской группы «Меркатор» Дмитрий Орешкин. Люди смотрят в основном телевизор, и им кажется, что в нем говорят обо всем, они воспринимают свободу слова в широком смысле. Любой вам скажет, что доступ к телеэкрану есть и у Хакамады, и у Немцова, и у Зюганова. И люди правы; другой вопрос, что какие-то вещи подаются как основное блюдо, а другие – как горчица или хрен в качестве Зюганова, который бросает свою ложу дегтя в бочку меда. Власть создает ощущение, что все могут высказываться, но при этом аккуратно отмеряет пропорцию этих высказываний. («отмерять пропорцию высказываний», это эвфемизм понятия «цензура» -- С. Н.)

В то же время подавляющее большинство населения выступает за введение цензуры, прежде всего на телевидении. Хотя доля столь решительно настроенных граждан несколько сократилась за два последних года (на 2%), она по-прежнему остается весьма внушительной – 69% населения. Хотя само понятие цензуры означает для общественного мнения совсем не то, что для журналистов и политиков. Прежде всего россияне настаивают на ограничении показа сцен насилия и жестокости. Почти половина населения страны (45%) выступает за то, чтобы запретить их демонстрацию «в любых формах во всех передачах». Еще четверть опрошенных согласна допустить насилие на экран только в новостных программах и без жестоких натуралистических сцен.

-- Существует угроза злонамеренной фальсификации этих данных, -- считает Орешкин. – Люди просто хотят сказать, что не все можно показывать по телевизору, прежде всего насилие, и они правы. Но это вовсе не значит, как утверждают некоторые «держиморды», что народ истосковался по порядку и цензуре и надо составить список, кого из политиков и общественных деятелей можно допускать до телеэфира, а кого нельзя.

Кстати, о списках. Когда в 2001 году на петербургском 5-м канале ТВ мы начинали программу «Форум» (о работе городского Законодательного собрания), заветный список точно был – кого из депутатов не допускать на экран. Разумеется, без виз и печатей. Губернаторствавший тогда Владимир Яковлев (потом он стал министром всероссийского жилкомхоза) воевал с ЗакСом не на живот, а на смерть. Если внимательно отследить другие телеэфиры, легко обнаружить: круг выступающих весьма ограничен. На каждом канале – свои канальи. Иными словами, цензура не знает границ.

Общественное мнение осуждает демонстрацию или описание сцен безнравственности и жестокости в СМИ. Исследования социологов и психологов во всем мире показывают: такие сцены разрушают психику людей, а значит -- устои общества. Казалось бы, все ясно: потоки «чернухи и порнухи» необходимо ограничить. Запрятать в канализационную трубу и пусть себе журчат там, под землей. Понятно, «журчать» все равно будут. Ведь к каждому печатному станку или видеостудии не приставишь полицию нравов. Но уже не так бурно. А главное – не так зловонно и вредоносно для общества. Психически больные люди, кому без этого зловония счастья нет, в охотку слазают и в канализацию.

Удивительно, что при всем этом в нашей прессе находятся защитники вседозволенности. Среди них выделяются два типажа.

Первые – зоологические иррационалисты. У них нет аргументов в пользу вседозволенности. Но есть лозунги против любых запретов:

-- «За рога и в стойло»

Автор считает, что народ, протестующий против насилия и секса на экране ТВ, жаждет, чтобы его, как скот, взяли за рога и поставили в стойло. Никак не понятно журналисту, почему люди не хотят смотреть на то, как льется кровь и как сношаются публично. Он так и пишет: «Еще раз повторяю -- очень хочется узнать мотивы каждого проголосовавшего за то, чтобы знать поменьше и спать поглубже.» («спать поглубже» -- так в оригинале). Это реакция на материал «Россияне против насилия и секса», который я приводил в качестве примера. Свой комментарий с контраргументами журналист так и назвал «За рога и в стойло?»;

-- «Цензура -- форма лицемерия»

Автор, отстаивая свою точку зрения, бьет на эмоции: «Цензура никого не останавливает и ничего не прячет – она лишь фиксирует определенный уровень государственного лицемерия; и в этом заключается главный ее вред. Борцы за цензуру и впрямь сражаются за мораль, но, уточним, за двойную. А государство с официально провозглашенной двойной моралью обречено на гибель.» Налицо полное отсутствие логики. Выходит, любой закон, запрещающий какие-то действия, -- скажем, воровство, убийство -- провозглашает двойную мораль и обрекает государство на гибель.

Зоологические иррационалисты свои лозунги обильно сдабривают цитатами из классической литературы, нещадно перевирают исторические факты и давят на эмоции читателей.

Второй тип защитников «чернухи и порнухи» -- ленивые рационалисты. Им лень искать собственные аргументы, и они лишь слегка переиначили мысли основоположников живописи абсурда в начале прошлого столетия. Художники-абсурдисты рассуждали так: раз люди столь неразумны, что допустили безумие первой мировой войны, то зачем стараться отображать на полотне красивое, доброе, вечное. Можно нарисовать любой абсурд – и (говоря современным языком) пипл схавает. Примерно так оправдывают свои действия и ленивые рационалисты. В жизни убивают, насилуют? Да. Так почему не показывать и эту сторону жизни?

Справедливости ради скажу, что умозаключения последнего типа характерны больше для деятелей киноиндустрии. Хотя и некоторые журналисты истово исповедуют аналогичные принципы. Но еще Аристотель в своей «Поэтике» заметил: чтобы показать всю глубину трагедии Медеи, не надо проливать на сцене море крови. Знаменитый философ стремился донести до читателя простую мысль: искусство имеет свои законы отражения действительности. В данном случае то же самое правило действует и в журналистике.

Но вот, что характерно. Всплески дискуссий вокруг цензуры в общероссийских СМИ никогда не затрагивают политическую цензуру (я не беру в рассмотрение оппозиционные газеты коммунистов). Комментаторы, ведущие постоянных колонок, публицисты отчаянно голосят при любых требованиях общественности прекратить разгул безнравственности в прессе и на ТВ. Но все единодушно помалкивают о диктате политической цензуры. А она есть. И примеры лежат на поверхности.

Можно сходу указать несколько важнейших для страны тем, обсуждение которых, совершенно очевидно, находится под запретом. Хотя сами темы в прессе 2005 –2006 гг. обозначены. Вот они:

-- стабилизационный фонд страны, насчитывающий в 2006 году несколько десятков миллиардов долларов, лежит в западных банках (по некоторым данным -- в американских), а не используется на развитие отечественной экономики. Министр экономразвития Герман Греф уходит от ответа на вопрос – «почему?». Ряд экономистов, судя по обмолвкам прессы, имеют конкретные предложения, как использовать эти деньги во благо России. Но их мнения не публикуются;

-- в начале 2005 года по инициативе партии «Патриоты России» появился оппозиционный действующему правительству орган, так называемое, Народное правительство. Оно выработало альтернативную социально-экономическую стратегию развития страны, с целью улучшения жизни граждан. В основе стратегии -- принципы справедливости и честности. Информация об этом появилась в конце октября 2006 года со ссылкой на то, что «многие эксперты считают предложения Народного правительства обоснованными и реальными». Но нигде невозможно познакомиться с программой. Нет ее обсуждения. Эта тема – табу;

-- последствия вступления России в ВТО вообще не обсуждаются. Но многие экономисты в частных беседах высказывают самые пессимистические прогнозы. А один политик всероссийского уровня (понятно, назвать его я не могу) осенью 2005 года сказал в узком кругу: «Если мы вступим в ВТО, то сельскому хозяйству Ленобласти при нынешней поддержке государства придет конец. Нас просто завалят более дешевым финским маслом, молоком и сыром.»;

-- всю первую половину 2006 года российские СМИ с трепетом сообщали об опасности укрепления курса рубля по отношению к доллару. Ссылки шли на официальных политиков, которые лишь делали заявления, но избегали комментариев. Хотя с позиций здравого смысла никак не понятно, почему крепкий рубль для России -- беда. Экономисты, к которым я обратился, пояснили: падение курса доллара вредит исключительно экспортерам российского сырья. Так ли это на самом деле? Почему альтернативная точка зрения не приводится нигде? Почему России надо радеть об укреплении доллара?

Перечисленные темы действительно жизненно важны для страны. Но они не обсуждаются. Случайно или действует запрет, то есть цензура? Вне всякого сомнения – запрет. Как витиевато говорят комментаторы, «власть создает ощущение, что все могут высказываться, но при этом аккуратно отмеряет пропорцию этих высказываний».

И данное обстоятельство не вызывает гнева борцов за «демократию». Он – их гнев – четко канализирован. То есть, пущен по определенному каналу. Для них политической цензуры вроде как не существует. Наивно полагать, будто они ее не замечают. Попросту обличать ее запрещено. А чтобы поддержать иллюзию свободы слова, дозволено клеймить цензуру социальную. Что и делают наши комментаторы и публицисты, усиленно доказывая себе и другим, что уж их-то за рога и в стойло не затащишь. И ведь действительно не затащишь – они там уже находятся. Как, впрочем, любой журналист.

Таким образом, вывод напрашивается один: публикации против социальной цензуры это не что иное, как инструмент цензуры политической.

На вратах, ведущих в мир журналистики, следовало бы написать: «Оставь надежду всяк сюда входящий… на свободу слова».

Деидеологизация – дело тонкое

Еще один миф, пущенный в обиход на рубеже 80-90-х годов прошлого века, – деидеологизация. Таким образом апологеты «перестройки» маскировали смену идеологий в стране. На самом деле деидеологизированное государство (как и деидеологизированная пресса) -- все равно что человек без внешних половых признаков.

Коробит от слова идеология, назовите это системой ценностей или модным нынче словом «установка». Важно осознать, что определенная идеология управляет действиями любого человека. Но как раз журналист менее других имеет право выплескивать свои идеологические пристрастия.

По сути, я развиваю уже затронутую тему: журналистика «нейтральная» и «оценочная». В случае идеологии дело более тонкое. Внешне журналист может писать нейтрально. Но если не контролировать свою (или заданную редактором) идеологическую направленность, то возможны смысловые и логические ляпы.

Вот как описывает журналист сталинское время: «Атмосфера всеобщего страха парализовала характерную для административной системы бюрократическую волокиту. Чиновники и военные вынуждены были давать ход любым, самым безумным идеям изобретателей, тратя на многочисленные испытания огромные средства.» Автор так идеологически «заряжен» на неприятие истории своей страны, что убежден: в сталинское время ничего не могло делаться на пользу отечеству и людям. И даже не замечает абсурдности своего суждения: при Сталине не было бюрократической волокиты и это плохо. Идеям изобретателей давали ход. И это тоже никуда не годится. (Хотя всем известно: гениальность или безумность многих изобретений можно оценить только в ходе практических испытаний.)

А это лид очерка о бывшем фашисте, который прошагал до Москвы: стрелял, жег, уничтожал. А потом, у себя в Германии, вел добропорядочную жизнь бюргера, заботливого семьянина. «Мы постоянно находимся во власти стереотипов. Особенно это касается нашей истории. И особенно прошедшей 60 лет назад войны. Здесь нет сомнений, кто защищал нашу страну, а кто был врагом, кто пытался завоевать мир, а кто его освобождал. Все так. Но факты и человеческие судьбы порой заставляют нас иначе смотреть на вещи, на наше прошлое и просто на человека, независимо от того, где он вырос и за кого воевал.»

Совершенно очевидна идеологическая заданность публикации: показать, что все немцы нам друзья и братья от сотворения мира. Не сумев «деидеологизировать» свой материал, автор сразу допускает логическую нестыковку. Если «нет сомнений, кто защищал нашу страну, а кто был врагом», то почему, думая так, мы «постоянно находимся во власти стереотипов»? Это означает лишь то, что мы верно оцениваем прошлое. И почему одни факты (кто был врагом и пытался завоевать мир) надо перечеркнуть и «иначе смотреть на вещи, на наше прошлое» лишь потому, что есть другие факты конкретной человеческой судьбы?

Жизнь она тем и характерна, что в одном явлении, в одном человеке уживаются порой множество противоречий. Пришел конкретный немец на нашу землю как враг. А вернулся домой и зажил как мирный человек, имеющий симпатичные черты. И если по прошествии многих лет мы готовы простить его – кто старое помянет, тому глаз вон, – то это нормально. И стоило лишь немного подняться над идеологией, посмотреть на вещи с позиций здравого смысла, чтобы написать спокойный и привлекательный лид.

Следующий пример -- идеологизация художественного произведения. В данном случае будет уместно рассмотреть его, поскольку идеологизация журналистского материала происходит аналогичным образом.

Нашумевший в конце 2005 года телесериал «Мастер и Маргарита» вызвал у меня неоднозначную реакцию. Сделан фильм по-своему мастерски. И в то же время настораживала очевидная идеологическая направленность. На экране время от времени появляется некто во френче, по виду явно Берия (в исполнении Гафта) – такого персонажа у Балгакова вообще нет. Очень уж смачно и обстоятельно отсняты сцены приезда во двор таинственного дома черных лимузинов с вооруженными людьми «из органов». Социальные черты времени, причем не самые симпатичные, откровенно выставлены наружу, что в романе проходит вторым планом. Но я сомневался: возможно, это лишь мое испорченное восприятие?

Сомнения развеял сам режиссер. В январе 2006 года он дал интервью газете «Известия», где заявил: «Кирилл Лавров несет в себе колоссальную личность, которую мы видим на экране, -- мощного человека, который всю жизнь прожил в той самой системе, которую он представляет. Вы же видите, Пилат – партийный работник. Кстати, прокуратор – это и есть, по сути, извините, секретарь израильского обкома, назначенный на эту должность.»

В другом месте того же интервью -- режиссерская трактовка идеи романа: «В романе не столько мистика, сколько попытка Булгакова построить некое другое измерение, которое войдет в контакт с существующим мнением. По-моему, это попытка писателя привлечь сюда силы, которые могли противостоять силам, окружающим его в действительности. Воланд, которого победить нельзя, появляется потому, что те силы, которые окружали писателя, ломали людей в одну секунду.»

Любопытно, что именно на идеологизированность телефильма указывает и отец Андрей Кураев. Известный теософ написал книгу, где дал подробный анализ самого романа и его экранных версий, назвав сериал Владимира Бортко плохим подстрочником булгаковского произведения. Я далек от мысли оспаривать позицию режиссера фильма. Данным примером хочу лишь проиллюстрировать уже сказанное: идеологическая заданность всегда выходит наружу. Для автора самостоятельного художественного произведения это явление нормальное. Тому, кто берется экранизировать известное произведение, собственные идеологические ориентиры выставлять напоказ уже не следует. Ведь у него есть факт – исходное художественное произведение. А журналисту, имеющему дело в первую очередь с фактами, надо вовсе отказаться от навязывания читателю личных идеологических пристрастий. Как – уже говорилось в начале данного пособия: научиться регулируемому раздвоению сознания.

И, пожалуй, еще один пример. Из области тележурналистики, хотя мы с вами ведем речь преимущественно о печатной прессе. Но репортаж, о котором пойдет речь, особо показателен: в отечественной журналистике подобного мне видеть не приходилось.

Репортаж на ТВ канале «Rambler» 24 сентября 2006 г. Случайно днем в воскресенье включаю канал и вижу сюжет: военный парад в Иране. А это как раз период, когда апогея достигли споры – надо ли применять к Ирану международные санкции в связи с тем, что иранцы не прекращают программу создания атомной энергетики. Запад опасается: использованием атома исключительно в мирных целях исламская республика не ограничится.

Маршевая музыка. Шагают солдаты с оружием. Приостанавливаются, делают шаг на месте и подпрыгивают на одной ноге – вроде бы и смешно, но проделывают это с какой-то зловещей самоотрешенностью. Так что улыбка на губах застывает. Возможно, с таким же отрешенным видом смертники надевают на себя пояс шахида, начиненный взрывчаткой. Парят в небе парашютисты. Тканевые купола над головами красно-бело-зеленые – цвета национального флага. Движется военная техника – на платформах ракеты. Может быть они и устаревшие, но вид имеют грозный. Кадры ракет перемежаются лицами военных крупным планом на трибунах. Генералитет. Улыбки, перебрасываются словами друг с другом. И снова ракеты. Музыка. Радостные лица простых людей -- зрителей. Опять ракеты.

Ни слова комментария. А сюжет идет уже верных 2 минуты – длительность для телевидения большая. Я щелкаю переключателем, думаю, может быть, что-то со звуком. Хотя музыка есть.

Снова ракеты. В заключение – машины с гигантскими портретами: аятолла Хомейни, еще какие-то деятели – с бородами, в чалмах. Кадры заканчиваются. Музыка смолкает. На экране сверху вниз ползут строчки со словами белым по черному (вывороткой) «no comments» -- нет комментариев. Через пару секунд – прогноз погоды с обычным звуком.

Вот образец идеальной подачи материала. Без эмоций. И даже без слов. А здесь любое слово было бы лишним. Понятно, что в прессе без слова не обойдешься. И данный пример я привел лишь для того, чтобы раскрыть принцип подачи материала: минимум слов, больше фактов без декларации идеологических установок пишущего или снимающего.

Идеологическая заданность проявляется и в заголовках. Так, заголовок «МОСКВА ПРИЗНАЛАСЬ В НАЦИОНАЛЬНОЙ НЕПРИЯЗНИ» вполне соответствует идее, которую активно навязывают обществу некоторые СМИ: якобы в России процветает русский национализм и русский фашизм.

А речь в статье о том, что милиция задержала трех подозреваемых в нападении на военного курсанта из Казахстана и в качестве мотива нападения назвала национальную неприязнь. Налицо два основных факта: избиение военного и слаженная работа милиции. А также два дополнительных факта: правоохранительные органы признали, что нападение совершено на национальной почве (обратите внимание – не суд признал, а милиция) и посольство Казахстана направило в МИД РФ ноту с требованием провести тщательное расследование происшедшего.

Но ни один из фактов не лег в основу заголовка. Журналист делает заголовок-обобщение, исходя из вполне определенных идеологических установок.

Референдум в сентябре 2006 года в Приднестровской республике по вопросу присоединения к России показал: более 80% граждан хотят жить в составе России. У некоторых политиков это вызвало такое раздражение, что они его даже не могли скрыть. И вот итог – заголовок в одной из общероссийских газет «РЕФЕРЕНДУМ О ЗАВИСИМОСТИ». Комментарии излишни. Добавлю только, что в тот же день другая общероссийская газета поместила статью на эту тему совсем под другим -- более точным и нейтральным – заголовком: «ПРИДНЕСТРОВЬЕ ГОЛОСУЕТ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ – В ШЕСТОЙ РАЗ».

И под занавес, сформулирую основное идеологическое правило журналистики: «Правда, только правда и ничего, кроме правды. Но не вся правда.»