16. Непостижимость референции

претировать или реинтерпретировать эту теорию с помощью другой»12, или опять-таки: «Смысл имеет говорить не о том, чем являются объекты некоторой теории, говоря абсолютно, но о том, как некоторая теория объектов интерпретируема или реинтерпретируема с помощью другой». Вторая цитата беспокоит меня, поскольку «говоря абсолютно» наводит на мысль о том, что существует некий способ относительного рассуждения, посредством которого можно будет решить — возможно, произвольно — чем являются объекты, а это я недвусмысленно отрицал. Однако мы не можем отрицать, что если дана некоторая схема интерпретации или перевода, то мы уже решили, какие слова мы можем использовать в нашем собственном языке ради интерпретации слов носителя языка. Так имеется ли неоспоримый способ, чтобы отметить относительность нашей интерпретации по отношению к нашей схеме? Думаю, имеется.

Все, что, как мы можем сказать, фиксируется релятивизацией, сводится к способу отвечать на вопросы о референции, но не к самой референции. Поэтому мне представляется, что естественным способом объяснения иногда необходимой эксплицитной релятивизации является хорошо знакомый: мы полагаем, что субъект говорит на том или ином языке. Если мы предположим, что его слово «кролик» относится к кроликам, то мы будем считать, что он говорит на определенном языке. Если же мы допустим, что его слово «кролик» относится к объектам, являющимся фот кроликов, то мы будем считать, что он говорит на другом языке. А если мы решим сменить схему референции, то мы решим, что он говорит то на одном, то на другом языке. В некоторых случаях решения принимаются нами; некоторые языки идентичны друг другу в том, что диспозиции говорящих на них по отношению к высказыванию предложений в конкретных условиях являются тождественными. И не существует способа определить, на каком из таких языков говорит тот или иной человек.

Вопрос покажется не столь тривиальным, если мы поразмыслим над тем, что эмпирические теории языка той или

331

ЯЗЫК И РЕАЛЬНОСТЬ

иной личности не существуют в изоляции: каждая такая теория служит частью более общей теории, включающей некоторую теорию его мнений, желаний, намерений и, возможно, чего-нибудь еще. Если мы изменяем нашу интерпретацию слов некоего человека, то, если даны одни и те же совокупные свидетельства, мы должны изменить приписываемые нами ему мнения или желания. Нет ничего странного в том,, что мы можем считать, что один и тот же человек говорит на разных языках, если только мы можем провести компенсаторную «подгонку» в других приписываемых нами ему установках.

Эта проблема станет яснее, если мы временно откажемся от наложенных нами вначале ограничений, согласно которым мы собирались рассматривать только теории, оставляющие истину предложений в неизменности. Я согласен с Ку-айном в том, что часто бывают случаи, когда совокупность релевантных свидетельств о поведении некоего человека можно одинаково хорошо рассмотреть с помощью любой из двух теорий истины, если только мы проведем компенсаторную «подгонку» в нашей теории его мнений и других установок, но все-таки так, что конкретное предложение, основанное на одной теории, будет проинтерпретировано так, что будет доказана его истинность, а основанное на другой — нет. Ян Хакинг однажды сформулировал эту загадку в разговоре со мной так: как из двух теорий истины могут быть приемлемыми обе, если одна теория считает некоторое выражение истинным, а другая — нет? Не противоречие ли тут? Противоречия нет, если теории, подобно всем теориям истины, релятивизированы по отношению к некоторому языку. Наша ошибка заключалась в том, что мы предполагали, будто существует один-единственный язык, к которому принадлежит данное высказывание. Но без всякого парадокса мы можем считать, что это высказывание принадлежит к тому или иному языку, если только учтем, что в других частях нашей общей теории личности произойдет сдвиг.

Значит имеется разумный способ релятивизации истины и референции: предложения бывают правильными, а слова

332