11. Мышление и речь

...человек не управляет Своими совершенствами, пока Их не применит на других... Не знает вовсе он себе цены, Пока его другие не оценят Достойной похвалой.

(«Троил и Крессида», акт $, сценаз,115—20")

12. Ответ фостеру

В статье мистера Фостера содержится многое, с чем я согласен, и еще больше того, что вызывает мое восхищение. Я разделяю его пристрастное отношение к экстенсиональным языкам первого порядка, я рад составить ему компанию в поисках эксплицитно семантической теории, которая бы рекурсивно объясняла значения предложений в терминах их структур, и я счастлив от его согласия считать, что об адекватности теории можно судить на основании холистских требований. Я в особенности благодарен Фостеру за то, мимо чего он прошел: думаю, так же, как Лир черпает силу в отсутствии Корделии, исследования языка процветают, когда обходятся без некритического озвучивания понятий конвенции, лингвистического правила, лингвистической практики или языковых игр.

Позитивно и то, что, я думаю, Фостер прав, когда спрашивает, утверждает ли предлагаемая теория нечто эксплицитно, знание чего было бы достаточным для интерпретации высказываний носителей языка, к которому она применяется. (Я избегаю слова «владение» и упоминания особой компетенции носителя языка, если таковая есть, по причинам, которые, я полагаю, не влияют на наше обсуждение.) Я не торопился с признанием важности этого способа формулировки общей цели теорий значения, хотя элементы этой идеи появлялись в некоторых моих ранних работах1. Я благодарен нескольким моим оксфордским друзьям за предложение попытаться прояснить мои взгляды по этому вопросу. Поэтому я должен отдельно упомянуть Майкла Даммита, Гарета Эванса, Джона Макдауэлла и Джона Фостера.

В докладе, впервые прочитанном в Биле, Швейцария, в мае 1972> я критиковал свои прежние взгляды по поводу отношения между теорией истины и теорией значения, и тогда я постарался исправить свои старые ошибки2. Я снова про-

244

12. Ответ фостеру

читал этот доклад в Виндзоре (в ноябре 1Q73)' и он стал ос" новой обширной дискуссии на семинаре, который Майкл Даммит и я вели в Оксфорде в летний семестр 1974 года. Критика, которой я тогда подверг мою раннюю формулировку, в общем, повторяет сказанное Фостером во второй части рассматриваемой статьи, а моя попытка по улучшению формулировки содержится среди взглядов, которые он атакует в третьей части.

Я в целом согласен с Фостером в том, что мне еще предстоит дать полностью удовлетворительную формулировку того, что, с моей точки зрения, достаточно знать, чтобы быть способным интерпретировать высказывания носителя языка. С другой стороны, я надеюсь, что не настолько далек от истины, как он считает, и его аргументы не убедили меня в том, что мой «великий проект рухнул». В самом деле, мне по прежнему кажется правильным взгляд, согласно которому некто способен интерпретировать высказывания носителей языка L, если он располагает определенным знанием, следующим из теории истины для L, — теории, отвечающей определенным эмпирическим и формальным условиям, — и знает, что это знание следует из такой теории.

Тарский говорит — и этого почти достаточно для наших целей, — что теория истины для языка L опирается на понятие выполнимости, если из нее следует (благодаря конечному множеству нелогических аксиом и стандартной логике) для каждого предложения 5 языка L теорема такой формы:

5 истинно в L, если и только если p

где «$» заменяется стандартизованной дескрипцией 5, а «р» — переводом i на язык теории. Если бы мы знали такую теорию и что это — теория такого вида, то могли бы перевести каждое предложение языка L и знали бы, что это — перевод. Мы знали бы еще больше, так как мы знали бы досконально, как истинностные значения предложений L обусловлены их структурой, и почему некоторые предложения следуют из других, и как слова выполняют свои функции с помощью отношений к объектам в мире.

245

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Так как Тарского интересовало определение истины, и он работал с искусственными языками, где заданием условий можно заменить их прояснение, он мог принять понятие перевода за само собой разумеющееся. Но в случае радикальной интерпретации это как раз неприемлемо. Поэтому я предложил вместо этого определенные эмпирические ограничения для принятия теории истины, которые можно сформулировать без использования таких понятий, как понятия значения, перевода или синонимии, хотя не без некоторого понимания понятия истинности. По ходу рассуждения я постарался показать, что если теория отвечает этим ограничениям, то Т-предложения, вытекающие из этой теории, действительно будут иметь переводы 5, заменяющие «р».

Принятие этого изменения перспективы означает не отказ от веры в конвенцию Т, а только принятие ее нового прочтения. Подобно Тарскому, я хочу получить теорию, отвечающую конвенции Т, но, тогда как он принимает понятие перевода, чтобы пролить свет на понятие истинности, я хочу прояснить понятие перевода, принимая частичное понимание понятия истинности.

Уже когда я писал «Истину и значение», мне было ясно, что эмпирические ограничения должны быть добавлены к формальным в случае, если от приемлемых теорий истины требуется, чтобы они включали только те, что способны служить целям интерпретации. Моя ошибка заключалась не в том, что, как, похоже, утверждает Фостер, я полагал, что любая теория, правильно устанавливающая условия истинности, пригодна для интерпретации; моя ошибка состояла в том, что я не заметил того факта, что кто-то может знать достаточно уникальную теорию без знания о ее уникальности. Мне было легко игнорировать это различие, поскольку я представлял себе знание теории кем-то, кто сконструировал ее на основании эмпирических свидетельств, а такой субъект не может не понимать, что его теория удовлетворяет наложенным на нее ограничениям.

Фостер отмечает различие между двумя вопросами, которые можно было бы задать относительно моего предложе-

246