11. Мышление и речь

дескрипциями, мы можем, в частности, отбросить допущение о том, что у установок есть такие объекты как суждения, которые могли бы быть поименованы или описаны с помощью подчиненных предложений, вводимых через «что». У нас не должно быть искушения назвать то высказывание, к которому, согласно паратаксическому анализу, осуществляется референция, объектом приписываемой установки.

Здесь напрашивается простое решение нашей проблемы о соотношении мышления и речи. Один из способов рассматривать паратаксический анализ, предложенный Куайном в «Слове и объекте», состоит в следующем: когда субъект приписывает кому-то некоторую установку, он подражает фактическому или возможному речевому акту этого человека10. Лучший пример этого — косвенная речь, а еще один хороший пример — утверждение. Предположим, я говорю: «Геродот утверждал, что Нил стекает с лунных гор». Высказывание, составляющее вторую часть этого предложения, — «Нил стекает с лунных гор» — должно, если мое приписывание его Геродоту верно, содержать некоторое отношение к высказыванию Геродота: оно должно, в определенном смысле, быть его переводом. Поскольку мы продолжаем предполагать, что это приписывание верно, то Геродот и я говорим одно и то же, а мое высказывание имитирует его высказывание. Не относительно [иллокутивной] силы, конечно, так как я не утверждал чего-либо о Ниле. Идентичность относится к содержанию наших высказываний. Если обратиться к другим установкам, то ситуация осложняется, так как обычно у нас нет такого высказывания, которому можно было бы подражать. Если я утверждаю: «Джонс убежден, что снег бел», то мое высказывание «снег бел» может не воспроизводить некоторое фактическое высказывание Джонса. Однако мы можем придерживаться точки зрения, что я подтверждаю факт, если бы Джонс честно высказал свое мнение, то он произнес бы предложение, являющееся переводом моего. Учитывая некоторые тонкие допущения об условиях, при которых такое условное высказывание в сослагательном наклонении является истинным, мы могли бы заключить, что только кто-

237

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

то владеющий языком может мыслить, так как обладать мыслью — это иметь диспозицию к высказыванию вслух определенных предложений с соответствующей силой при данных обстоятельствах.

Мы могли бы придерживаться этой точки зрения, но, к сожалению, у нас нет, как представляется, очевидной причины, почему мы должны ее принять. Мы намеревались найти аргумент в пользу того, что только существа, обладающие речью, имеют мысли. То, что было приведено выше, — не аргумент, а предположение, а предположение мы принимать не обязаны. Паратаксический анализ логической формы приписываний установок может обойтись и без подражательной теории высказываний. Когда я говорю «Джонс убежден, что снег бел», я непосредственно описываю состояние сознания Джонса: это — действительно состояние сознания того, кто мог бы честно утверждать, говоря по-русски, — «Снег бел». Но, вполне возможно, что это же состояние также может иметь существо, не обладающее языком.

Чтобы перейти к последнему из моих основных замечаний, я должен возвратиться к аспекту интерпретации, которым до сих пор пренебрегали. Я отметил, что установка считать истинным, направленная на предложения при определенных обстоятельствах, — это основание для интерпретации, но я не говорил о том, как она может выполнять эту функцию. Не следует забывать о трудности, которая заключается в том, что предложение считается истинным из-за двух факторов: в чем субъект полагает значение предложения и каково его мнение. Чтобы разобраться с этой ситуацией, необходим метод, благодаря которому мы можем считать один фактор устойчивым, в то время как мы исследуем другой.

Принадлежность к языковому сообществу зависит от способности интерпретировать высказывания членов группы, и мы получаем требуемый метод, если располагаем (и осознаем это) теорией, которая указывает условия истинности, более или менее в духе Тарского для всех предложений (эти условия релятивизированы, как всегда, относительно време-

238

l 1. МЫШЛЕНИЕ И РЕЧЬ

ни и субъекта). Теория верна постольку, поскольку из нее следуют, при помощи, конечно, определенных средств теоремы знакомой нам формы: «„Идет дождь" является истинным для субъекта х во время t, если и только если идет дождь (около х) в t». Базис эмпирических свидетельств для того, чтобы такая теория относилась к предложениям, считающимся истинными, — это факты, подобные следующему: «„Идет дождь" считалось истинным Смитом в 8 утра гб августа, и около Смита в это время шел дождь». Существует возможность построения правильной теории при простом рассмотрении предложений как истинных тогда, когда они считаются истинными, если (i) у нас была бы теория, которая удовлетворяла бы формальным ограничениям и не противоречила бы при этом свидетельствам, и (г), все носители языка считали бы некоторое предложение истинным именно тогда, когда это предложение истинно — то есть при том, что все мнения, по крайней мере, насколько они могли бы быть выражены, были бы правильными.

Но, конечно, невозможно допустить, что у субъектов никогда не бывает ложных мнений. Именно возможность ошибки и придает мнению смысл. Мы можем, однако, принять как данное, что большинство мнений правильно. Причина этого состоит в том, что мнение определяется своим местоположением в общей структуре мнений; именно эта структура определяет предмет мнения — о чем оно говорит. Прежде чем некоторый объект в мире или аспект мира может стать частью объекта мнения (истинного или ложного), должно иметься бесконечное количество истинных мнений об этом объекте. Ложные мнения стремятся подорвать определение объекта и тем самым подорвать законность описания мнения как убеждения об этом объекте. И таким образом, в свою очередь, ложные мнения подрывают требование, что связанные с ними мнения являются ложными. Например, насколько нам ясно, древние — по крайней мере, некоторые из них — верили, 4T<j земля плоская? Эта земля? Но эта наша земля — часть солнечной системы, то есть системы, частично определенной тем фактом, что она является множеством боль-

2 39

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

ших холодных твердых тел, кружащихся вокруг очень большой горячей звезды. Если кто-то не верит ничему из этого о земле, можем ли мы быть уверены, что он думает об этой земле? Ответа не требуется. Суть этого замечания в том, могут ли подобные рассмотрения связанных между собой мнений поколебать чью-либо уверенность в том, что древние полагали, что земля плоская. Суть не в том, что любое ложное мнение обязательно уничтожает нашу способность идентифицировать все прочие мнения, но в том, что ясность таких идентификаций должна зависеть от фоновых, по большей части не упоминаемых и не подвергавшихся сомнению истинных мнений. Иными словами, чем больше у кого-либо правильных мнений, тем более грубы его ошибки. Слишком много ошибок просто размывают изображение.

Таким образом, факт, делающий интерпретацию возможной, заключается в том, что мы можем априорно отклонить вероятность массовой ошибки. Корректная теория интерпретации не может заставлять человека соглашаться с большим количеством ложных предложений: в принципе предложение должно быть истинно, когда носитель языка считает его таковым. Постольку, поскольку это выполняется, именно в пользу метода интерпретации говорит то обстоятельство, что в нем предложение считается истинным, когда носители языка считают его истинным. Но, конечно, носитель языка может быть неправ, и переводчик — тоже. Поэтому, в конце концов, в пользу метода интерпретации должно свидетельствовать то, что он приводит переводчика в общее согласие с носителем языка: согласно этому методу, носитель языка считает предложение истинным при указанных условиях, и эти условия выполняются по мнению переводчика именно тогда, когда носитель языка считает предложение истинным.

Никакая простая теория не может привести носителя языка и переводчика в совершенное согласие, поэтому осуществимая теория должна предполагать время от времени ошибку со стороны одного или другого. Поэтому основное методологическое предписание состоит в том, что хорошая

240

П. МЫШЛЕНИЕ И РЕЧЬ

теория интерпретации максимизирует согласие. Или, учитывая тот факт, что число предложений бесконечно, и учитывая дополнительные соображения, лучшим словом могло бы быть — оптимизирует.

Некоторые разногласия более губительны для понимания, чем другие, и тонкая теория должна, естественно, принимать это во внимание. Разногласие по теоретическим вопросам может (в некоторых случаях) быть более приемлемым, чем разногласие по поводу того, что является более очевидным. Разногласие по поводу того, как вещи выглядят или являются, менее приемлемо, чем разногласие по поводу того, что они представляют собой. Разногласие по поводу истинности приписывания некоторых установок субъекту самим этим субъектом может быть вообще неприемлемо или едва приемлемо. Невозможно упростить относящиеся к этому вопросу соображения, поскольку все, что мы знаем или полагаем о том, как свидетельства поддерживают мнение, может быть использовано для вынесения решения о наименее чувствительном к ошибке месте теории и о том, какие ошибки наименее разрушительны для понимания. Методология интерпретации в этом отношении представляет собой всего лишь эпистемологию, увиденную в зеркале значения.

Переводчик, допускающий, что его метод может быть поставлен на службу всему языковому сообществу, будет требовать теории, которая оптимизирует согласие в пределах всего сообщества. Поскольку легкость коммуникации имеет непреходящую ценность, он может ожидать, что для использования в пределах сообщества лучше всего подойдут простые и общие теории интерпретации.

Если эта теория радикальной интерпретации правильна, по крайней мере в общем плане, то мы должны признать, что в контексте интерпретации с необходимостью появляются понятия объективной истины и ошибки. Различие между предложением, считающимся истинным, и предложением, являющимся фактически истинным, чрезвычайно важно для существования межличностной системы общения, и, когда в индивидуальных случаях появляется различие, оно долж-

241

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

но считаться ошибкой. Поскольку установка считать истинным остается той же вне зависимости от того, является ли предложение истинным или нет, она непосредственно соответствует мнению. Понятие мнения, таким образом, пригодно для того, чтобы заполнить брешь между объективной истиной и тем, что считается истинным, именно так мы приходим к его пониманию.

Мы располагаем самим понятием мнения, только исходя из роли мнения в интерпретации языка, поскольку как отдельная установка оно интеллигибельно только как приспособление к общественной норме, предоставляемой языком. Из этого следует, что для того, чтобы иметь понятие мнения, надо быть членом речевого сообщества. Учитывая зависимость других установок от мнений, мы можем говорить, в общем смысле, что только существо, которое может интерпретировать речь, может иметь понятие мысли.

Может ли кто-то иметь мнение, если он не обладает понятием мнения? Как мне кажется, не может — по следующей причине. Невозможно иметь мнения, не понимая возможности ошибки, а это требует понимания различия между истиной и ошибкой — истинным мнением и ложным мнением. Но это различие, как я доказывал, может появляться только в контексте интерпретации, которая сама приводит нас к идее объективной, публичной истины.

Часто неправильно считается, что семантическое понятие истины избыточно, что нет никакого различия между утверждением, что предложение s является истинным, и использованием s для вынесения суждения. Правильной здесь может быть скорее теория избыточности мнения: быть убежденным, что р, не должно отличаться от мнения, что p истинно. Это понятие истины — не семантическое понятие: язык здесь не выступает непосредственно. Но он находится поблизости, он составляет общую картину. Ведь понятие истинного мнения зависит от понятия истинного высказывания, а этого, в свою очередь, не может быть без общего языка. Как выразился Улисс у Шекспира:

242