11. Мышление и речь

нальность, которую мы так хорошо понимаем при приписывании мыслей, очень трудно уловить, когда речь отсутствует. Собака, говорим мы, знает, что ее хозяин дома. Но знает ли она, что г-н Смит (ее хозяин) или что президент банка (тот же самый хозяин) дома? У нас нет никакого представления о том, как решить эти вопросы или придать им смысл. Не рассматривая речь, намного тяжелее сказать, как отличить общие мысли от конъюнкций мыслей или как приписать условные мысли или мысли с, так сказать, смешанной квантификацией («Он надеется, что каждого кто-то любит»).

Эти соображения, вероятно, покажутся менее убедительными любителям собак, чем другим, но в любом случае они не представляют собой убедительного довода. В лучшем случае мы показали, или выдвинули требование, что в случае отсутствия поведения, которое могло бы быть проинтерпретировано как речь, наших свидетельств будет недостаточно для адекватного обоснования тонких различий, которые мы обычно проводим, приписывая другим людям те или иные мысли. Если мы упорствуем в приписывании желаний, мнений или других установок при этих условиях, то наши приписывания и последующие объяснения действий будут недостаточно определены в том отношении, что многие альтернативные системы приписывания, многие альтернативные объяснения будут одинаково обоснованы имеющимися данными. Возможно, это все, что мы можем сказать против приписывания мыслей немым созданиям, но я так не думаю.

Прежде чем продолжить, я хотел бы рассмотреть возможное возражение против общей линии рассуждения, которой я следовал. Предположим, что применение всего имеющегося у нас аппарата по приписыванию мыслей действительно с необходимостью предполагает очень сложное поведение, в реальности не наблюдаемое ни у детей, ни у животных. Однако можно сказать, что наш набросок механизма интерпретации не свидетельствует о том, что эта сложность должна считаться связанной с языком. Причина этого состоит в том, что этот набросок слишком многое ставит в зависимость от особой установки — быть помысленным как ис-

233

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

тинное. Наиболее прямой довод в пользу существования этой установки — правдивое утверждение. Но тогда, как представляется, мы можем рассматривать как речь поведение существ, которые никогда не использовали язык ни для чего, кроме честных утверждений. Некоторые философы мечтают о таких унылых племенах; но были бы мы вправе говорить, что у них есть язык? Здесь утрачено то, что может быть названо автономностью значения. Как только предложение понято, его высказывание вслух может служить почти любой экстралингвистической цели. Инструменту, который мог бы использоваться только одним способом, недоставало бы автономности значения, это свидетельствует в пользу того, что он не мог бы считаться языком. Таким образом, сложность поведения, необходимая для полномасштабного приписывания мыслей, в конце концов, не обязательно совпадает с той сложностью, которая допускает интерпретацию в качестве языка или требует ее.

Я согласен с гипотетическим оппонентом в том, что автономность значения чрезвычайно важна для языка. Действительно, это в значительной степени объясняет, почему лингвистическое значение не может быть определено или проанализировано на основании экстралингвистических намерений и мнений. Однако оппоненту не удается отличить язык, который мог бы использоваться только для одной цели, от языка, который действительно используется только для одной цели. Инструмент, который мог бы использоваться только для одной цели, не был бы языком. Однако само по себе правдивое утверждение могло бы повлечь за собой некоторую теорию интерпретации и, соответственно, язык, которые, хотя и были бы способны на большее, никогда не использовались бы в других целях. (Такое невозможно представить на практике. Тот, кто знает при каких условиях его предложения являются истинными в его сообществе, не может не понимать и не использовать возможности нечестного утверждения — или шутки, рассказывания историй, подстрекания, преувеличения, оскорбления и тому подобного.)

234