11. Мышление и речь

какой либо еще, мысли к речи. Он не подразумевает приоритета языка, эпистемологического или концептуального. Наше заявление также отличается от других подобных заявлений в следующем: оно допускает возможность существования мыслей, для которых субъект не может найти соответствующих слов или для которых не существует никаких слов.

Тот, кто в состоянии интерпретировать акт высказывания русского предложения «Пистолет заряжен», должен иметь множество мнений, а они должны быть во многом подобны мнениям, которые имели бы место, если бы он только занимал себя мыслью о том, что пистолет заряжен. Переводчик должен, как мы можем предположить, быть убежденным в том, что пистолет — оружие и что он является более или менее прочным материальным объектом. Вероятно, не существует никакого строго очерченного списка вещей, относительно которых нужно иметь сложившееся мнение для понимания предложения «Пистолет заряжен», но для этого необходимо обладать бесконечным количеством взаимосвязанных мнений.

Переводчик знает условия, при которых высказывания являются истинными, и часто знает, что если некоторые предложения истинны, то истинны и другие. Например, переводчик с русского языка знает, что если предложение «Пистолет заряжен, и дверь закрыта» истинно, то предложение «Дверь закрыта» также истинно. Предложения языка располагаются в логическом пространстве, образованном структурой отношений такого рода. Очевидно, структура отношений между предложениями во многом подобна структуре отношений между мыслями. Этот факт способствовал распространению представления о том, что было бы избыточно принимать обе модели за основные. Если мышление более фундаментально, то у языка, как представляется, нет иных целей, кроме выражения или передачи мыслей; в то же время, если считать первичной речь, то возникает искушение анализировать мысли как речевые диспозиции: как пишет Селларс, «...мышление на отчетливо человеческом уровне... представляет собой, в сущности, вербальную деятельность»3.

225

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Однако ясно, что параллель между структурой мышления и структурой предложений не предоставляет доводов в пользу первичности любой из них, а лишь предположение об их взаимозависимости.

До сих пор мы свободно говорили о мыслях, мнениях, значениях и интерпретациях, или скорее, свободно использовали предложения, содержащие эти слова. Но, конечно, остается неясным, какие объекты или виды объектов должны иметься в наличии, чтобы придать систематический смысл таким предложениям. Тем не менее, эксплицитное обсуждение мыслей и высказываний характерно для обычного способа объяснения человеческого поведения и должно расцениваться как организованная часть здравого смысла, которая может быть также названа теорией. Один из способов исследования отношений между мышлением и языком состоит в анализе теории, имплицитной для такого рода объяснения.

Часть теории имеет дело с телеологическим объяснением действия. Мы задумываемся: почему человек поднял руку? Объяснением могло бы быть то, что он хотел привлечь внимание своего друга. Это объяснение потерпело бы неудачу, если бы этот человек не считал, что он привлечет внимание друга, подняв руку. Тогда полным или, во всяком случае, более полным объяснением его действия было бы то, что он хотел привлечь внимание своего друга и надеялся, что, поднимая руку, он сможет это сделать. Объяснение такого привычного вида имеет некоторые характерные признаки, которые следует подчеркнуть. Оно объясняет то, что относительно очевидно — поднятие руки — обращением к факторам гораздо более проблематичным: желаниям и мнениям. Но если бы мы потребовали подтверждения правильности этого объяснения, то это подтверждение, в конечном счете, содержало бы дополнительные данные о самом типе объясняемого события, а именно о дальнейшем поведении, объясненном через постулированные мнения и желания. Таким образом, обращение к мнениям и желаниям для объяснения действия является способом представить действие как часть структуры поведения, которую теория связывает в единое

226