4. Семантика для естественных языков

ны будут согласовываться со свидетельствами равно успешно7.

Постановка систематической оценки истинности в качестве центральной проблемы эмпирической семантики есть в некотором смысле лишь вопрос более четкого обозначения старых целей. Однако граница между прояснением и нововведением в науке размыта, и, возможно, подобное изменение сместит акценты в лингвистическом исследовании. Некоторые проблемы, имевшие преобладающее значение в недавних работах по семантике, станут менее важными — например, попытки передать «значение» предложений или построить теорию синонимичности, аналитичности и многозначности. Для первой из них теория истины предлагает нечто вроде замены, вторая и третья становятся ненужными придатками, четвертая возникает в новом обличий. Появятся другие трудности: проблемы референции, создания семантической теории, использующей выполнимость, для модальных предложений, предложений о пропозициональных установках, массовых терминов, наречных конструкций, атрибутивных прилагательных, императивов и вопросительных предложений и так далее, — философы знакомы с большей частью этого длинного списка8.

Трудно сказать, насколько мы изменяем теорию семантики с точки зрения лингвистики. Это в основном зависит от того, насколько обнаруженная теорией истины структура может быть определена как глубинная структура, искомая трансформационной грамматикой. В некотором отношении логическая структура (насколько мы можем назвать таковой структуру, выявляемую теорией истины) и глубинная структура могут быть одним и тем же, по крайней мере, в том смысле, что обе они предназначены быть основанием семантики. Глубинная структура должна также служить, однако, основанием трансформаций, результатом которых являются поверхностные структуры, и открытым остается вопрос, может ли логическая структура выполнять эту роль, или может ли она выполнять ее успешно9.

Наконец, глубинная структура должна, по мнению неко-

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

торых лингвистов, отражать «интернализированную грамматику» носителей языка. Хомский, в частности, полагает, что преимуществом трансформационной грамматики над другими, которые могут задавать настолько же хорошие теории для совокупности грамматических предложений, является то, что трансформационная грамматика может быть приведена в «соответствие с лингвистической интуицией носителя языка»10. Проблема заключается в том, чтобы отыскать относительно четкий способ проверки соответствия теории этой лингвистической интуиции. Я полагаю, что мы придаем некоторый эмпирический оттенок этой идее, если мы принимаем глубинную структуру за логическую форму. Сравним это с соответствующим разделом у Хомского".

Хомский считает, что следующие два предложения, имея одинаковую поверхностную структуру, различаются по глубинной:

(i) Я убедил Джона уйти.

(г) Я ожидал, что Джон уйдет.

Этот пример опирается на следующее наблюдение: если мы переводим встроенное предложение во втором предложении в пассивную форму, результатом будет предложение, «когнитивно синонимичное» с его активной формой; однако аналогичная процедура с первым предложением не приведет к аналогичному результату. Наблюдение абсолютно правильное, но каким образом оно показывает, что (i) и (а) имеют принципиально разные глубинные структуры? Самое большее, на что указывает этот пример, это то, что теория, приписывающая (i) и (а) различные структуры, проще, чем та, что этого не делает. Однако неясно, каким образом наша лингвистическая интуиция участвует в доказательстве этого различия.

Но Хомский, конечно, прав: между (i) и (а) существует разница, и она становится заметной, как только мы начинаем размышлять в терминах построения теории истины. В самом деле, нам не нужно идти далее вопроса о семантической роли слова «Джон» в обоих предложениях. В (i) «Джон» мо-

юб