Дисциплина

Набираемые почти исключительно из дворян, находясь постоянно при императрице, кавалергарды в отношении дисциплины далеко уже не походили на лб.-кампанцев.

От кавалергардов, как от ближайших телохранителей государыни, требовалось образцовое поведение, причём за малейшее нарушение дисциплины их переводили в те армейские части, в которых они числились. Даже нижние чины порочного поведения не были терпимы в корпусе. Не подлежит сомнению, что даже к началу царствования Екатерины II нравы значительно смягчились по сравнению с тем, что мы видели при вступлении на престол Елизаветы Петровны; однако они до конца жизни Екатерины оставляли желать лучшего.

Императрица в 1787 г. жаловалась, что “теперь много выходит шалостей от гвардейских, для того (потому) что всякий сброд набирают, а прежде служили одни дворяне”, но одно дворянское происхождение без соответственного воспитания не препятствовало как прежде, так и впоследствии тому, что в гвардии не переводились “шалости”, имевшие все признаки уголовных преступлений; и если исстари “подписывались под руки и разные делали обманы для получения денег”, то то же самое было и теперь.

Ниже мы приводим случаи нарушения дисциплины и совершения преступлений кавалергардами в царствование Екатерины II, и, приняв во внимание общее состояние нравственности и понятие о праве, существовавшее в то время, мы должны согласиться, что таковых правонарушений было немного и что Её Императорского Величества Кавалергардский корпус за все 34 года своего существования являлся во всех отношениях образцовым.

...25 августа 1764г. кавалергард Алексей Нарымов, зайдя в трактир “обер-директора” Саввы Яковлева, заколол насмерть работника Яковлева, Ефимова. Следственная комиссия “мнением” положила, что хотя на основании законов Нарымов “и подлежал бы смертной казни, но, как из обстоятельства производимого дела видно, он то учинил действительно не по другой какой умышленной злости или прежде бывшей вражде, а единственно от безмерного пьянства, как бы уже в беспамятстве, и, может, за кое-либо от того работника огорчительное ему слово оного заколол”. А потому и приняв во внимание, что Нарымов служит беспорочно уже 23 года, комиссия полагала Нарымова, “отобрав патенты, лиша чинов, вместо смерти прогнать шпицрутенами чрез 1000 человек 12 раз и, написав в рядовые, определить для церковного покаяния на род подначальный”. На всеподданнейшем докладе графа Гендрикова Екатерина II написала: «Лиша его всех чинов, сослать на церковное покаяние в монастырь».

...Кавалергард Алексей Коробьин, находясь в 1775г. в Москве, встретился с женою сержанта Настасьей Болотиной, разговорился с нею, и она тогда ему, кавалергарду, “о своём жительстве открылась”. Оказалось, что Болотина нанимает квартиру близ дома Коробьина. И Коробьин вместе со своим двоюродным братом Михаилом Коробьиным и выгнанным со службы воеводою Халкидонским вечером 28 сентября отправились в гости к Болотиной. У Болотиной они застали жену солдата из дворян Татьяну Строилову и “черевишника” (башмачника) Мартына Дегтерёва. Решил ли Дегтерёв ограбить Коробьина или по другим причинам, а только когда Алексей Коробьин, посидев минут с десять, стал выходить от Болотиной, Дегтерёв вместе с дворником Павловым в сенях напали на него, ударили по лицу, а когда он хотел войти назад в комнату Болотиной, то, ухватя за косу, не пускали, причём, по показанию Коробьина, требовали с него 100 руб. Заслыша драку, Халкидонский выскочил из окна и побежал в дом Коробьина, откуда прибежали люди Коробьина с кольями и, увидя, “что господина их бьют, с теми, кто его бил, начали производить драку”. Между тем Дегтерёв и Павлов скрылись, а Коробьин и люди его, ища их, ворвались в помещение Дегтерёва, где в суматохе один из них, приняв лежавшего на полу больного человека за Дегтерёва, ударил его раза два дубиной. Были ли удары очень увесисты или тот потерпевший был сильно болен, только в результате он оказался мёртвым... Алексей Коробьин, согласно прошению, был переведён в армию.

Кавалергардами совершались подлоги. ...Кавалергард князь Михаил Ухтомский продал подложно чужого беглого человека. При допросе Ухтомский показал, что проданный им человек явился к нему сам и объявил, что достался ему, Ухтомскому, по наследству от умершей тётки его Булуниной. Чем окончилось дело, нам неизвестно, оно было начато в июне 1765 г., а мы видим, что 8 июля 1766 г. Ухтомский без прошения переведён в армию.

...В 1765 г. обнаружилось, что кавалергард Федот Насонов, ещё будучи в Лейб-кампании, заложил в 1760 г. Государственному банку для дворянства недвижимое своё имение, показав в нём 25 душ мужского пола. По справке же за ним, Насоновым, “оказались только одна дворовая девка и один мальчик пяти лет”. Замечательно, что требование банка заключалось лишь в том, чтобы у Насонова ежегодно удерживалось из жалованья 50 руб. впредь до погашения долга (200 руб.).

...В 1774 г. оказалось, что кавалергард Алексей Вердеревский подложно заложил несуществующее у него имение. Когда банк потребовал «о присылке его к следствию», то канцелярия корпуса отвечала, что Вердеревский ныне в корпусе не состоит, а переведён по прошению в полки 1-й армии.

...”Подпоручика и кавалергарда Василия Дмитриева, который по требованию из конторы С.-Пб. Госуд. банка для дворянства за учинённый им в заложении имений подлог для произведения над ним по силе законов следствия отправлен в реченную банковую контору, из списка Кавалергардского корпуса выключить”.

Екатерина II вскоре по вступлении на престол обратила внимание на картёжничество, процветавшее преимущественно в обеих столицах, и в 1768 г. указом Сенату воспретила азартные игры под угрозой тяжёлых наказаний. Среди многочисленных картёжников самого разнообразного состояния и положения оказалось двое кавалергардов: капрал корпуса Фёдор Иванов и кавалергард Дмитрий Спешнев. Иванов, пойманный “в картёжной, запретительной игре” с генерал-майором Поздеевым, подал императрице повинную, и “Её Величество высочайше указать соизволила о касательных до него по тому делу обстоятельствах сделать решение на основании закона, не требуя более от него дополнения”. Иванов был приговорён к штрафу в размере годового оклада жалованья.

Спешнев, находясь в 1768 г. в отпуску в Москве, обыграл “в банк фаро” вместе с целой компанией тёмных личностей комиссионера, “перекреста из жидов” Михайлу Башмакова, который показал, что пропитание имеет “от делания на продажу помады”, причём прибавил, что он и разносит “данные от господ разные галантерейные вещи”. Эти-то вещи, данные от господ на продажу, Башмаков за неимением наличных денег и проиграл. Началось дело, но когда 30 мая 1768 г. Военная коллегия уведомила Кавалергардский корпус о проступке Спешнева, канцелярия корпуса могла уже ответить коллегии, что “прапорщик Спешнев, по желанию его служить Императорскому Величеству и Отечеству в заграничной армии, сего года марта 31-го дня отослан в государственную Военную коллегию и более в кавалергардах не состоит”.

Дошедший до нас случай наложения дисциплинарного взыскания был в 1766 г.: “По приказу е.с. графа А. Г. Орлова подпоручик и кавалергард Пётр Гофман за учинённый им проступок оставлен без очереди на караул на 8 суток”.

Первым комиссаром корпуса (Комиссар {фр. commissaire, лат. comrnissarius уполномоченный) – должностное лицо, облечённое особыми или значительными полномочиями; здесь: казначей) был Иван Захаров, у которого в 1765 г. при сдаче им своей должности оказался недочёт в 668 руб. 95 коп. Представляя об этом 23 июня 1766 г. всеподданнейший доклад императрице, Орлов указывал на то, что Захаров, “служа в бывшей Лейб-кампании с 1755 г., находился при восшествии В.И. В-ва на всероссийский престол” и что Захаров объясняет недостачу денег тем, что прочёл их (просчитался) “ни от чего иного, как по всегдашней слабости своего здоровья и болезненных иногда припадков”. Екатерина написала на докладе: “Прощается”.

Через три дня Орлов внёс другой доклад о том, что Захаров, “находясь ныне во всегдашних болезненных припадках и имея в голове и в ногах лом, и в сердце колотье, и на груди горб, просит за вышеписаными болезнями из корпуса отставить с награждением против выпущенных прочих служащих в бывшей Лейб-кампании и потом в кавалергардах – премьер-майорским чином с пенсионом”. Граф Орлов так заключал свой доклад: “Всемилостивейшая государыня! Я, представя о нём, что он, служа в бывшей Лейб-кампании, так и быв потом при восшествии В.И.В-ва на всероссийский императорский престол, заслуживает высочайшую В.И.В-ва милость и благоволение”. Императрица написала на докладе: “Быть по сему”.

В 1769 г. комиссаром был назначен Василий Ласунский, бывший лб.-кампанец и участник в возведении Екатерины II на престол. Ласунский пробыл в этой должности до 1772 г., когда обнаружилась растрата казённых денег. Дело Ласунского тянулось до 1775 г., и в апреле этого года императрица приказала отослать его в Военную коллегию “для произведения над ним военного суда”. Ласунский показал на суде, что у него “не явилось денег 9506 рублёв 60 коп. потому, что оные им, Ласунским, употреблены были на собственные его расходы... а именно: имея по чину своему карету, а при том и лошадей, кои, по несчастью его, падали, почему он те деньги и издерживал”. Суд нашёл, что “сей проступок учинён им, капитаном Ласунским, весьма дерзновен”, а потому приговорил его к повешению, постановив “до получения на то конфирмации сковать в железа”. Екатерина так конфирмировала приговор: “В рассуждение прежней его службы, расковав, выключить его из службы”.

Кавалергард Андрей Воейков 9 июля 1777 г. самовольно отлучился из квартиры своей, за что тотчас же приказом по корпусу был исключён из кавалергардов. Воейков пробрался в Польшу, но в начале 1780 г. добровольно вернулся в Россию; над Воейковым учреждён был “генеральный военный кригсрехт” (военный суд). Воейков объяснял свой побег тем, что вошёл “в партикулярные долги”, о которых узнал отец его, писавший вахмистру Кавалергардского корпуса Арсеньеву; Арсеньев пригрозил, что Воейков будет “за те долги при корпусе штрафован”. Чтоб не подать своим товарищам дурных о себе мыслей, он вышеупомянутую отлучку и сделал. Суд, приняв во внимание, что Воейков “в сие впал по молодым своим в тогдашнее время летам”, приговорил его “написать до выслуги в солдаты”. Екатерина II положила нижеследующую конфирмацию: “Воейкова в учинённом побеге за границу, как он явился сам, простить и, выключив из Кавалергардского корпуса, определить в армейские полки в такое место, где бы мог он ревностною службою загладить помянутое преступление”.