Обезличенность

...Условия, которые снижают чувство собственной уникальности че­ловека и лишают его индивидуальности, порождают антисоциальное по­ведение, например агрессию, вандализм, воровство, мошенничество, грубость, а также равнодушие к другим людям... И наоборот, просоциальному поведению способствуют такие факторы среды или межлич­ностные условия, которые усиливают у человека чувство социального признания и самоидентичности. В ответ на ощущение, что тебя никто не знает и знать не хочет, возникает нежелание замечать других людей или заботиться о них. Золотое правило «поступать с другими так, как хо­чешь, чтобы они поступали с тобой» тускнеет по мере того, как обезли­ченность уничтожает мотивационную основу контроля над своим соци­альным поведением.

В тюрьмах предусмотрены специальные меры для достижения макси­мума обезличенности. Это обязательное ношение форменной одежды, по которой можно отличить заключенных от надзирателей. Фамилии могут быть заменены номерами, которые, с административной точки зре­ния, становятся важнее имен. Индивидуальные особенности стираются посредством бритья голов у новых заключенных, обязательной для за­ключенных и надзирателей стандартной длины волос, стандартной пищи в стандартных мисках и кружках, которую едят стандартными столовы­ми приборами в установленное время. Потеря индивидуальности усили­вается за счет ограничения количества личных вещей и деталей лично­го характера в камере, а также путем неожиданных обысков заключен­ных и их камер.

В окружающей их со всех сторон обезличенной среде у заключенных возникает потребность в индивидуальности, которая вынуждает их де­лить свой мир на «мое» и «не мое». Поскольку у них такая маленькая личная территория, то ее приходится защищать (часто ценой своей жиз­ни), если они вообще хотят иметь хоть какую-нибудь ситуационную идентичность. Для заключенного кусок мыла, полотенце или карандаш становятся драгоценным имуществом, за которое он готов драться, если на него кто-нибудь посягнет. Это его вещи — а в мире, где ему почти ни­чего не принадлежит, все свое надо защищать. Этой же потребностью

316

объясняются ссоры, которые часто возникают в психиатрических боль­ницах из-за того, что один пациент сел или облокотился на кровать дру­гого пациента. Когда твоей территорией является только твоя кровать, то, несмотря на то что она похожа на все остальные кровати в палате, она не такая, как все другие, потому что она твоя и является физическим продолжением твоего «Я».

Материальная структура тюрьмы внушает всем, кто находится в ее стенах, прямую, непосредственную и постоянно повторяемую мысль. Это место отличается от всех других мест, где тебе приходилось жить, и от мест, где живут уважаемые, достойные доверия и нормальные люди. Но разве этого же нельзя сказать о наших психиатрических больницах, домах престарелых и жилых кварталах дешевых домов для бедных? Де­гуманизация тюремной среды очевидна также и в планировке помеще­ний, которая способствует процессу обезличивания, сводя к минимуму возможность любого уединения, кроме одиночного заключения. Коллек­тивный прием пищи в столовой, коллективные физические упражнения во дворе или в коридорах, камеры с решетками вместо дверей или похо­жие на клетки для животных, которые просматриваются со всех сторон, означают, что заключенный потерял право на частную жизнь, уедине­ние и индивидуальный подход. Заключенным приходится психологиче­ски обособляться, создавать себе личную жизнь в мечтах или фанта­зиях, чтобы уединиться в толпе или быть невидимыми, несмотря на по­стоянное наблюдение за ними стражников и других заключенных. В нашей имитированной тюрьме некоторые заключенные нарушали пра­вила специально для того, чтобы их посадили в одиночку, то есть в кар­цер, который они считали спасительным местом покоя и уединения.

Длинные коридоры, голые камеры и серые стены обеспечивают мини­мум разнообразия сенсорной информации и способствуют притуплению чувств, как и монотонность ежедневного режима приема пищи, работы, отдыха и всего остального, когда человек является как бы деталью тех­нологического процесса.

Тюрьмы, как и другие общественные институты, способствуют обезли­чиванию также путем лишения человека возможности выбора и подавле­ния проявлений эмоций. Человеческий потенциал может быть раскрыт только тогда, когда индивидуумы могут свободно выбирать. Мужчины и

317

женщины могут свободно управлять своими судьбами и не попадать под контроль других именно потому, что они способны производить выбор... «Индивидуальная воля» и «свобода выбора» угрожают тюремной атмосфере, поэтому эти понятия переопределяют и подменяют «своево­лием», «упрямством» и «революционным обструкционизмом». Лишить человека свободы выбора — значит разрушить основной ингредиент человеческой природы. Это наиболее деструктивный фактор тюремной дегуманизации. Когда отрицание возможности выбора имеет место во всей среде, действующие лица становятся подопытными животными, а индивиды лишь пассивно обрабатывают поступающую из внешней среды информацию. Такие люди теряют способность к самоуправлению, а также когнитивную способность изменять последствия воздействия враждебных внешних сил. Систематически лишая узников возможнос­ти даже самого мелкого выбора, тюрьма опошляет и делает бессмыслен­ной их жизнь. Это завершающий акт дегуманизации. «Нищие не могут выбирать» напоминаем мы бедным — и всем остальным, кого тоже за­ключили в тюрьму.

Когда люди теряют возможность переживать эмоции или обедняется их эмоциональная экспрессия, это считается признаком серьезных пси­хологических нарушений, например при аутизме или шизофрении. При отсутствии эмоций нет основы для эмпатии, для привязанности к дру­гим, для любви, заботы, для боязни последствий для себя, которые вы­текают из собственных действий. Человек без эмоций становится робо­том, автоматом, животным и самым опасным потенциальным врагом человечества. Вместо того чтобы способствовать более полному и нор­мальному выражению эмоций заключенных, тюрьма выполняет прямо противоположную функцию, создавая условия, в которых эмоции иска­жаются, сдерживаются и подавляются. В обстановке тюремного заклю­чения эмоции надо сдерживать, поскольку они представляют собой спонтанные, импульсивные, часто непредсказуемые индивидуальные ре­акции. В организациях, задачей которых является управление индивида­ми с девиантным поведением, такая эмоциональная экспрессия рассмат­ривается как источник потенциальной опасности и должна находиться под контролем.

Мы должны, в конце концов, признать, что состояние обезличенности возникает не только в тюрьме и прочих местах, куда люди попадают не по своей воле. Когда окружающая среда воспринимается людьми как

318

враждебная, люди сами стремятся к защитному камуфляжу анонимно­сти. Поэтому мы можем судить о гуманности среды также и по количе­ству социальных индикаторов, указывающих на то, что люди предпочи­тают анонимность. По мере того как растет преступность, поступают оскорбительные телефонные звонки, убийства становятся обычными, а выдающихся людей похищают ради получения выкупа, граждане хо­тят раствориться в толпе, быть фоном, а не фигурой. Они изымают свои имена из телефонных книг, а адреса — из официальных картотек... Люди также стараются жить и одеваться таким образом, чтобы не при­влекать к себе чрезмерного внимания — то есть вообще не иметь «сти­ля» жизни.

Ученый, занимающийся прикладными социальными науками, дол­жен проявлять особое внимание к состояниям анонимности, которая делает всех нас потенциальными вандалами и убийцами или хамелеона­ми и ничтожествами.